Глава 31.
Утро после того разговора у подъезда началось для Тессы с непривычного чувства — не тревоги, а тихого, смутного ожидания. Он сказал: «Если хочешь, пойдём куда-нибудь». Она хотела. Очень. Но вместе с желанием приходил и страх: а что, если всё снова пойдёт не так? Если на них наткнутся его ребята или её одноклассники? Если просто не найдутся слова?
Всё утро она металась между «надеть это» и «а может, вот то». В конце концов выбрала простые тёмные джинсы, тёплый свитер цвета брусники и свою самую надёжную, неброскую куртку. Не для того, чтобы произвести впечатление, а чтобы чувствовать себя собой. Спокойной. Уверенной.
Он позвонил в полдень. Голос в трубке был немного скованным.
— Привет. Это я.
— Привет, — отозвалась она, чувствуя, как учащённо забилось сердце.
— Ну что... гуляем? Погода вроде ничего.
— Давай. Где встречаемся?
Пауза. Он явно обдумывал, избегая очевидных и опасных точек.
— У памятника в сквере, у фонтана. Через час нормально?
— Нормально.
— Договорились.
Фонтан, конечно, не работал, его уже законсервировали на зиму, но место было людное и в то же время нейтральное — не его двор, не её подъезд. Когда Тесса подошла, он уже ждал, прислонившись к ограде. Не курил. Просто стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел куда-то вдаль. На нём не было его обычной, слегка броской «пацанской» атрибутики — просто куртка, джинсы, крепкие ботинки. Он выглядел... обычным парнем. Очень серьёзным и немного потерянным.
Он заметил её, кивнул, и они, немного помолчав, пошли рядом по аллее, усеянной жёлтой листвой. Дистанция между ними была вежливой, в полметра.
— Как ты? — наконец спросил он, глядя перед собой.
— Нормально. Голова не кружится. Ты?
— Тоже. — Он вздохнул. — Вчера... Зима потом приходил. Говорил, что я прав, ну что взвыла вся ихняя компания. Крина там, другие девчонки. Что я предатель и всё такое.
— Тебе плохо из-за этого?
Он пожал плечами.
— Не то чтобы. Просто... непривычно. Раньше решения принимал, и все либо молча соглашались, либо горой стояли. А теперь... шепчутся. Особенно девчонки. Для них Даша — царица. А я её почти публично низложил. Но по-другому нельзя было. — Он посмотрел на неё. — Ты не виновата. Это я должен был давно границы обозначить.
Они вышли на набережную. Широкая гладь Волги дышала холодом, по воде ходили редкие баржи. Ветер был сильнее, и Тесса инстинктивно втянула голову в плечи.
— Холодно? — спросил он.
— Немного.
— Давай в кафе, — предложил он неожиданно. — Вон то, «Волна». Там всегда пусто и кофе tolerable.
— Tolerable? — невольно улыбнулась Тесса.
— Ну... сносный, — он смущённо хмыкнул. — Читал где-то. Не то слово?
— В самый раз.
Кафе и правда было почти пустым. Запах жареных пирожков, кофе и влажных половых тряпок. Они выбрали столик у окна, с видом на реку. Заказали два кофе и порцию пирожков с капустой «на двоих». Неловкость немного растаяла в этой простой, бытовой обстановке.
🎵: «The Letter» - Justin Burnett
Когда официантка ушла, Валера облокотился на стол, глядя на свои сложенные руки.
— Я вчера после нашего разговора... перечитал кое-что. Ту книгу. Один момент.
— «Гордость и предубеждение»?
— Ага. Домучил. И, кажется, начал понимать, о чём ты тогда говорила.
— И о чём же?
— О том, что гордость — это когда ты строишь стены не потому, что тебе надо, а потому, что боишься, что за ними увидят что-то не то. А предубеждение — это когда ты смотришь на человека и видишь не его, а ярлык. «Интеллигентка». «Пацан». «Своя». «Чужая». — Он поднял на неё взгляд. — Я по отношению к тебе грешил и тем, и другим. Думал, раз ты из другого мира, то либо сломаешься, либо сама сломаешь меня. А ты... ты просто оказалась сильнее. Сильнее моих стен.
Тесса молчала, позволяя ему говорить. Это было важно.
— И эта Даша... — он продолжил, — она для меня была как леди Кэтрин де Бёрк. Понимаешь? Та, которая считает, что имеет право всё решать за других, потому что она «своего круга». И я, как тот дурак Дарси, слишком долго позволял ей это делать. Потому что было удобно. Потому что не хотел конфликтов в «семье». А в итоге чуть не потерял... — он запнулся, не решаясь договорить.
— Не потерял, — тихо сказала Тесса.
— Пока, — он поправил. — Но мог. Из-за своей глупой гордости и предубеждения, что ты не выдержишь правды.
Официантка принесла кофе и дымящиеся пирожки. Они отодвинулись, дав ей поставить подносы.
— А ты выдержал мою правду, — сказала Тесса, осторожно пробуя горячий кофе. — Про болезнь. Про обморок. Большинство испугались бы или начали бы относиться как к инвалиду.
— Ты не инвалид, — резко сказал он. — У тебя особенность. Как у меня — своя особенность быть старшим в районе, отвечать за всех. Тоже не сахар, поверь. Иногда тоже хочется выключиться, как ты. Но нельзя.
Он отломил кусок пирожка, но не ел.
— Ты знаешь, почему я живу один? — спросил он неожиданно.
— Ты говорил... чтобы родителей не позорить.
— Это часть правды. Главная причина — я не выношу их жалости. И их страха. Они видят меня и не понимают. Для папы я — проваленный проект. Он хотел делового партнёра, а получил уличного авторитета. Для мамы я — вечный источник тревоги. Каждый раз, когда телефон звонит поздно, она думает, что меня или убили, или посадили. И я не могу этого выносить. Лучше уж тишина в съёмной квартире и своя ответственность. Пусть и кривая.
Он говорил это без пафоса, просто констатируя факты. И в этих словах было столько отчаянного одиночества, что Тессе захотелось протянуть руку и коснуться его.
— А твои ребята? Зима? Они же тебя понимают?
— Зима — да. Он как брат. Но и он внутри системы. Его понимание — это понимание солдата, который доверяет командиру. А мне иногда нужно... не командирство. Мне нужно было то, что ты сказала тогда в библиотеке. Что люди везде одинаковые. И чувства те же. Это... сняло какую-то плиту. — Он посмотрел в окно. — Я в своей квартире иногда включаю пластинки, которые ты, наверное, слушаешь. «Кино» там, «Аквариум». Не потому что трендово, а потому что слова... они про что-то настоящее. Про то, о чём мы во дворе не говорим. Потому что стыдно. Считается, что это слабость.
— А это не слабость, — сказала Тесса. — Это и есть сила. Видеть это.
— Тебе легко так говорить. Ты выросла в этом. В мире, где можно говорить о чувствах и книгах.
— А ты думаешь, у нас в школе и в семьях это приветствуется? — она покачала головой. — Нет. Там другие правила. «Будь как все», «думай об институте», «не выделяйся», «не связывайся с плохими компаниями». Твоя стена из понятий и долга, а моя — из ожиданий и приличий. Мы оба в клетках, Валера. Просто прутья у нас разные.
Он задумчиво смотрел на неё, и в его глазах медленно зажигался какой-то новый, понимающий огонёк.
— И как ты с этим живёшь? Со своей клеткой? — спросил он.
— Как и ты. Нахожу в ней своё пространство. Библиотека, музыка, мысли в голове. И... надеюсь, что когда-нибудь вырвусь. Поступлю в институт в другом городе. Начну всё с чистого листа.
— А я... — он усмехнулся, — я свою клетку сам построил. И теперь не знаю, как из неё выйти, не обрушив всё вокруг. Потому что там, за прутьями, не я один. Там Зима, ребята, которым я должен, территория, за которую отвечаю. Это как дом, который нельзя бросить, даже если крыша течёт.
Они ели пирожки, и разговор тек медленно, с паузами, но без прежнего мучительного напряжения. Они говорили не как «пацан» и «интеллигентка», а как два очень одиноких человека, которые наконец-то нашли того, с кем можно говорить на одном языке.
— А что с Толей? — осторожно спросила Тесса. — Он ещё будет меня... беспокоить?
Лицо Валеры сразу стало жестким, закрытым.
— Нет. Это вопрос решён. Я поговорил с нужными людьми с «Разъезда». Он теперь знает, что ты — под моей защитой. И что любое прикосновение к тебе будет считаться объявлением войны. Он не настолько дурак, чтобы лезть.
— «Под защитой», — повторила она без восторга. — Звучит снова как собственность.
— Понимаю. — Он вздохнул. — Это не то, что я хотел сказать. Не «собственность». Скорее... «в зоне моей ответственности». Но по-другому в тех понятиях, в которых они мыслят, не объяснить. Ты стала... значимым человеком. А значит, трогать тебя — значит трогать меня. Это язык, который они понимают. Я не могу его изменить в одночасье. Но я могу сделать так, чтобы этот язык никогда не касался тебя лично. Обещаю.
Обещание прозвучало твёрдо и серьёзно. Не как красивые слова, а как клятва, данная самому себе.
— Спасибо, — тихо сказала Тесса. — Но я хочу понять. Этот твой мир... он всегда такой? Постоянные разборки, границы, зоны влияния?
— Не всегда. Иногда это просто... жизнь. Мы тусим, слушаем музыку в гараже, чиним тарантасы, болтаем. Как все. А иногда... да. Напряг. Особенно сейчас, в конце восьмидесятых. Всё шатается, старые понятия рушатся, новые ещё не появились. Все нервные. «Разъезд», «универсам», «северные» — все делят, все хотят кусок. Их много. А я поставил себе задачу — удержать своих от откровенного криминала. Чтобы не воровали, не грабили по-крупному. Чтобы было больше дворовой солидарности, чем уголовщины. Но это... как пытаться построить дом на зыбком песке. Очень тяжело.
Он говорил, и она слушала, погружаясь в эту сложную, опасную вселенную, которую он нёс на своих плечах. И её страх перед ней начал смешиваться с уважением. Он не был просто старшим. Он был скорее... неудачным правителем в миниатюре, который пытался управлять стихией.
— А чего ты сам хочешь? — спросила она. — Не как старший. Как Валера.
Он долго молчал, разглядывая потёртую поверхность стола.
— Хочу тишины, — наконец сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Не внешней. Внутренней. Чтобы не было этого гула в голове: долг, долг, долг, опасность, расчёт. Хочу просто... быть. И чтобы меня воспринимали не как Турбо, а как Валеру. Как человека, который может любить Битлов и разбирать карбюратор, который может читать Остен и бить морду, если надо защитить своего. Просто человека. Со всеми его противоречиями.
Он поднял на неё взгляд, и в нём была такая нагая, беззащитная надежда, что у Тессы перехватило дыхание.
— А тебе не страшно? — прошептала она. — Что я увижу этого человека и... не справлюсь? Что мне будет слишком тяжело?
— Страшно, — признался он без колебаний. — Каждый день. Но ещё страшнее — не дать тебе этот шанс. И не дать его себе. Потому что если не сейчас... то когда?
Они допили остывший кофе. За окном начинало смеркаться, зажигались фонари.
— Мне пора, — сказала Тесса. — Родители будут волноваться.
— Я тебя провожу.
— Не надо до самого дома. До сквера.
— Ладно. До сквера.
Они вышли на улицу. Холод ударил в лицо после тёплого кафе. Они пошли обратно тем же путём, но теперь шли ближе друг к другу, их плечи иногда почти соприкасались.
— Знаешь, что я понял, пока читал? — снова заговорил он, глядя на фонари, отбрасывающие длинные тени. — Что Элизабет и Дарси смогли быть вместе, только когда сбросили и гордость, и предубеждение. Когда увидели друг в друге просто людей. Со всеми недостатками, с семьями, с проблемами. Им пришлось ради этого многое потерять. Репутацию, часть родни, спокойствие. Но они пошли на это. Потому что то, что они обрели, было важнее.
Он остановился и повернулся к ней. Они были уже в сквере, недалеко от того места, где встретились.
— Я не Дарси. У меня нет поместья. Только съёмная квартира и куча проблем. И я не предлагаю тебе ничего, кроме этих проблем и... себя. Скажи честно. Ты готова на это? Хочешь ли ты попробовать... увидеть просто человека? За всеми кличками, за репутацией, за этой ерундой с дворами? Не давая обещаний навечно. Просто... шаг за шагом.
Ветер трепал его чёрные волосы. Он стоял перед ней, не как Турбо, не как старший, а как Валера. Очень молодой, очень уставший и невероятно смелый в своей уязвимости.
Тесса смотрела на него и чувствовала, как все её страхи, все рациональные доводы отступают перед одной простой, ясной правдой: она хочет этого. Хочет этого сложного, опасного, честного человека рядом. Хочет видеть, что будет дальше.
— Я готова, — сказала она твёрдо. — Шаг за шагом. Не обещая навечно. Просто... посмотрим, что из этого получится. Но с одним условием.
— Каким?
— Никаких больше стен. Ни стеклянных, ни каких других. Если что-то не так — говорим. Если страшно — говорим. Если устал — говоришь. Договорились?
На его лице медленно, как первое весеннее солнце, растеклась улыбка. Настоящая, без тени иронии или усталости.
— Договорились. На честном слове и на одном крыле.
Он протянул руку, не для рукопожатия, а ладонью вверх. Она положила свою руку в его. Он осторожно, почти нежно, сжал её пальцы.
— Тогда... до завтра, Лундгрен?
— До завтра, Турбо. Или... Валера.
— Валера, — повторил он, и его имя в её устах прозвучало для него как высшая награда.
Он довёл её до края сквера, откуда уже был виден её дом. И прежде чем отпустить её руку, он сказал ещё одно, самое важное:
— Спасибо. За то, что не сбежала. За то, что дала шанс. Я... я постараюсь его не упустить.
Он развернулся и зашагал прочь, вглубь темнеющего сквера, к своей квартире, к своим проблемам, к своей жизни, в которую он теперь официально впустил её.
Тесса стояла и смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в сумерках. В груди было тепло, несмотря на холод. Было страшно. Было неизвестно. Но было и невероятно... правильно. Как будто пазл, который долго лежал в разобранном виде, наконец-то щёлкнул, и две самые важные детали встали на свои места. Пусть картина ещё не собрана. Но начало положено. Они начали. Честно.