Глава 26.
После той короткой встречи у стадиона Тесса стала ловить себя на мысли, что теперь внимательно смотрит по сторонам, идя из школы. Не из-за паранойи, а из-за странного, щемящего чувства, что его предупреждение было не просто словами. Мир за пределами её привычного маршрута — пустыри, глухие переулки между гаражами — казался теперь чужим и немного враждебным.
В следующий вторник, когда она задержалась на дополнительном занятии по литературе, вышла уже в сумерках. Нину отпустили раньше, и Тесса шла одна, ускоряя шаг. Чтобы сократить путь, она свернула в тот самый короткий проулок между старыми кирпичными гаражами — путь, которым иногда пользовались многие, но который сейчас был пуст и освещён лишь одним тусклым фонарём в самом конце.
Она уже почти вышла на освещённую улицу, когда из тени между двумя гаражами вышел парень. Невысокий, коренастый, в спортивном костюме и кепке, надвинутой на лоб.
— О, девонька, приветик! — его голос был нарочито грубым, с подчёркнутым уличным акцентом. — Чего одна так поздно шкандыбаешь? Не боишься?
Тесса инстинктивно отшатнулась, почувствовав ледяную волну страха.
— Мне... мне домой, — пробормотала она, пытаясь обойти его.
Но он ловко перегородил дорогу, широко расставив руки.
— Не спеши, красавица. Давай познакомимся. Я — Толя. С «Разъезда». Слыхала про таких? — Он ухмыльнулся, показывая неровные зубы.
«Разъезд» — ещё одна дворовая группировка, чьи «зоны влияния» где-то граничили с территорией «универсама». Слышала она о них только вскользь, от Нины, и ничего хорошего.
— Мне нужно идти, — сказала она громче, пытаясь придать голосу твёрдости, но внутри всё дрожало.
— Куда это тебе? К папе-маме? — он фыркнул. — А может, к своему Турбо? Слыхал я, ты с ним крутишься. Он тебе что, телохранителя приставил? А то не видно никого.
Он шагнул ближе. От него пахло перегаром и дешёвым табаком.
— Отстань, — выдохнула она, отступая к стене гаража.
— Ой, какая сердитая! — он засмеялся. — Я же просто поговорить хочу. Ты ж умная, наверное. Из хорошей семьи. Может, денег немного одолжишь? Аль просто по-хорошему поболтаем?
Его рука потянулась, будто чтобы поправить её сумку на плече. Тесса вжалась в стену, парализованная страхом. Мысли путались. Кричать? Но вокруг ни души. Бежать? Он перехватит.
— Я... я ничего не дам. Отойди, — её голос предательски задрожал.
Толя наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от её.
— Не хочешь по-хорошему... — прошипел он.
В этот момент сзади, со стороны улицы, резко чихнул мотор, и на проулок упали яркие лучи фар. Оба — и Толя, и Тесса — инстинктивно зажмурились. Машина, не «Волга», а какой-то старый «Москвич», резко остановилась, заблокировав выход из переулка. Из машины не вышел никто, но сам её вид, звук мотора, свет фар, выхвативший из темноты Толино перекошенное лицо, подействовали как удар хлыста.
Толя выругался себе под нос, отпрыгнул от Тессы, как от чего-то горячего.
— Ладно... по рукам! — бросил он ей, но уже без прежней уверенности. — Скажи своему Турбо, что Толя с «Разъезда» кланяется. Пусть не зазнаётся.
И он, шаркая ногами, быстрыми шагами скрылся в противоположном конце проулка, в темноте между гаражами.
«Москвич» тут же дал задний ход и скрылся с улицы, будто его и не было. Фары погасли. Тесса осталась стоять у стены гаража, вся дрожа, как в лихорадке. Дыхание сбилось, в ушах звенело. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но не могла. Страх, отступив, оставил после себя вакуум и леденящую слабость в коленях.
Она простояла так, может, минуту, может, пять, не в силах пошевелиться. Мысли были обрывочными: «Толя... Разъезд... он знал про Валеру... кто был в машине?..». Постепенно дрожь стала стихать, сменившись острой, тошнотворной слабостью. Она медленно, как старушка, оттолкнулась от стены и побрела к выходу на улицу, оглядываясь через плечо.
Улица была пустынна. Ни «Москвича», ни того группировшика. Только обычный вечерний поток машин вдалеке. Она почти бегом, спотыкаясь, добралась до своего дома, влетела в подъезд и, поднявшись на свой этаж, долго не могла вставить ключ в замок — руки тряслись слишком сильно.
В квартире было тихо и светло. Из кухни доносился запах ужина и голос матери.
— Тесс, это ты? Мы уже начали!
— Да, я... я сейчас, — она с трудом выдавила из себя, бросила сумку в прихожей и прошла в ванную. Закрылась, включила воду и уставилась на своё бледное, испуганное отражение в зеркале. По щекам текли слёзы, которых она не чувствовала на улице.
Её чуть не... что? Ограбили? Оскорбили? Напугали до полусмерти? Или..? И этот Толя знал про Валеру. Значит, она уже стала для кого-то «меткой», «слабым местом» в его мире. И этот мир, о котором он говорил с такой тяжестью, только что показал ей свою самую грязную и отвратительную изнанку.
Она умылась холодной водой, пытаясь прийти в себя. Страх постепенно сменился другим чувством — глубокой, пронзительной растерянностью. Он был прав. Его мир был опасен. И она, сама того не желая, вступила на его периферию. И теперь эта периферия могла ударить по ней.
Вечером она не могла сосредоточиться на уроках. Сидела над тетрадью, но перед глазами стояло Толино лицо, слышался его голос. Она выглянула в окно. Свет в его квартире горел. Он был дома. Не знал ли он уже? Может, тот «Москвич» был кем-то из его ребят? Или просто случайный прохожий, испугавший хулигана?
Она не знала. Но одно стало ясно как никогда: та «стена из стекла», о которой он говорил, была не метафорой. По его сторону этой стены шла своя война, свои разборки. И сегодня эта война коснулась её лично. И теперь ей нужно было решить: отступить обратно, в свой безопасный мир, за высокую, непроницаемую стену, или... или продолжать стоять у этой стеклянной перегородки, рискуя, что в неё когда-нибудь прилетит камень.
Сейчас, сидя в уютной комнате под лампой, она жаждала только безопасности. Но, глядя на тот огонёк в его окне, она понимала, что даже если отступит, она уже никогда не забудет ни его слов о стене, ни сегодняшнего страха в тёмном проулке. Она стала частью этой истории. И просто вычеркнуть её из жизни уже не получится.