Глава 27.
Прошло несколько дней после инцидента с Толей. Тесса старалась не ходить одной поздно и обходила стороной глухие переулки. Но внутри что-то перевернулось. Страх притупился, сменившись тяжёлым, гнетущим осознанием. Мир Туркина был не просто сложным — он был опасным. И эта опасность теперь имела для неё лицо и имя.
Она почти не видела его. Может, он знал о случившемся и намеренно держался подальше? Или просто дела? Она не решалась даже думать об этом. Учёба стала единственным якорем, но даже за книгой перед глазами иногда вставало Толино ухмыляющееся лицо.
В пятницу вечером Нина, видя её подавленное состояние, притащила её во двор — «подышать воздухом и посмотреть на звёзды». На самом деле, Нина вытащила две банки «Тархуна» и бутерброды с колбасой. Они устроились на старой деревянной лавочке у песочницы, под огромным тополем, который уже сбросил половину листьев. Было прохладно, тихо и по-осеннему уютно. Фонарь в метре от них мигал, погружая всё в полумрак.
— Ладно, выкладывай, — потребовала Нина, отпивая газировку. — Ты ходишь как привидение уже три дня. Что случилось? Если не скажешь — я позову Марата, он у меня всё вызнает.
Тесса, после недолгого колебания, тихо, сбивчиво рассказала про Толю. Нина слушала, широко раскрыв глаза, и её лицо постепенно стало серьёзным.
— Толя «Бульдог»? С «Разъезда»? Чёрт... Это же отморозок редкий. Ему лишь бы придраться. Он, наверное, специально караулил, зная, что ты... ну, связана с Турбо.
— Я не связана с ним, — автоматически возразила Тесса.
— Для них — связана. Это же их дикие понятия. Ты стала «меткой». И этот урод решил потрогать метку, чтобы Турбо завелся. Это такая провокация.
— А тот «Москвич»? — спросила Тесса.
— Не знаю. Может, случайность. А может... кто-то из наших его заметил и припугнул. Зима, например, на такой тарантасе катается. Надо у Марата спросить.
Они сидели молча, каждая со своими мыслями. Тишину двора нарушал только далёкий лай собаки и редкие голоса из открытых окон. И вдруг, совсем недалеко, буквально из-за угла следующего подъезда, донёсся смех. Яркий, звонкий, женский смех, который Тесса узнала бы из тысячи. Дашин смех. А следом — низкий, хрипловатый, но на удивление беззаботный мужской смех. Его смех.
Тесса замерла, вцепившись в холодную жестяную банку. Нина встрепенулась, как охотничья собака.
— Тихо... — прошептала она. — Это же они.
Они сидели в тени тополя, их лавочку плохо было видно из-за угла. А голоса доносились чётко, будто говорящие находились в метрах десяти от них, в таком же тёмном кармане между домами.
— ...ну и дура же ты, Даш! — смеялся Валера. Голос его звучал расслабленно, даже весело. — Как ты могла в такую лужу сесть? Я же тебе говорил — скользко там!
— А ты чего смотришь? — парировала Даша, и в её голосе сквозь смех слышалась привычная ей дерзость и... нежность. — Надо было руку подать, джентльмен хренов!
— Подал бы, упала бы и меня за собой потащила. Лучше уж издали посмеяться, — отшутился он.
Послышался звук откручиваемой пробки и лёгкое бульканье.
— На, держи, хоть согрейся, — сказал Валера.
— О, «Советское»? Шикардо! — снова рассмеялась Даша. — Ты сегодня щедрый какой. Удачно срубил?
— Не твоё дело. Пей да помалкивай.
— Ладно, ладно, мой грозный Турбо. За тебя! — звонко чокнулись бутылки.
Тесса сидела, не дыша. Каждое слово, каждый смех впивались в неё как ледяные иглы. Он смеялся. С ней. Так легко, так просто. Выпивал. Шутил. После всего, что было между ними, после его слов о стенах и страхах, после того, как она чуть не стала жертвой из-за его мира... он здесь, в двадцати метрах, веселится с Дашей.
Нина сжала её руку, понимая всё без слов. Её лицо выражало ярость и сочувствие.
— Сволочи, — прошептала она едва слышно.
А голоса тем временем продолжали доноситься.
— Слушай, а помнишь, как мы с тобой в девятом классе от химички сбежали? — с ностальгией в голосе сказала Даша.
— Помню. Ты тогда на дерево залезть не могла, штаны порвала. Мама потом тебя чуть не прибила.
— Зато ты меня с того дерева как джентльмен снял! — она снова засмеялась. — А потом мы у речки сидели, и ты мне первую сигарету дал попробовать. Я чуть не задохнулась.
— Дура, — в его голосе прозвучала снисходительная нежность. — До сих пор дура.
— Зато своя дура, — парировала Даша, и в её тоне было что-то важное, намеренное, будто она бросала эти слова не просто так, а для кого-то, кто мог подслушивать.
— Своя, — после паузы, тише, подтвердил он. — Всегда своя.
Эти два слова прозвучали для Тессы как приговор. «Всегда своя». Всё, что было между ними — взгляды, разговоры, та книга, — всё это рассыпалось в прах перед этими двумя словами, сказанными в темноте с лёгкостью, с какой констатируют незыблемую истину.
Послышались шаги, они, видимо, начали медленно прохаживаться, оставаясь в зоне слышимости.
— Что с тобой было на днях? — спросила Даша, и её голос стал серьёзнее. — Зима говорил, ты мрачный ходил. Опять с отцом?
— Не только, — уклончиво ответил Валера. — Дела. Не твоя забота.
— Как не моя? Я же своя, — она снова сделала акцент на слове. — Можешь мне рассказывать. В отличие от некоторых... посторонних.
Он ничего не ответил. Только вздохнул.
— Просто... много думаю, — наконец сказал он. — О том, куда всё катится.
— Всё катится туда, куда ты его толкаешь, — уверенно заявила Даша. — Ты же у нас капитан. Ты решил отгородиться — все стены стоят. Решишь открыть ворота — все пойдут за тобой. Главное — не сворачивать с пути. И не слушать тех, кто тебе этого пути не понимает.
— Ты про кого? — его голос стал холоднее.
— Да про кого угодно, — флегматично ответила Даша. — Кто не из нашей песочницы. Кто приходит, поиграет в опасность и убежит при первой же реальной угрозе. Как та... Лундгрен, например. Слышала, её Толя Бульдог пугнул на днях. Говорят, так обделалась, что потом полчаса отойти не могла. Ну и зачем тебе такая? Игрушка на один сезон?
Тесса почувствовала, как её всю обдает жаром стыда и унижения. Они знали. И он знал. И Даша теперь выставляла её трусихой, слабаком, «игрушкой». И он... он молчал.
— Хватит, Даш, — наконец сказал он, но без особой силы. — Не твоё дело.
— Моё! — вдруг страстно вырвалось у неё. — Потому что я переживаю за тебя! Ты лезешь в какие-то дебри из-за неё, из-за этой блажной интеллигентки! Она тебя сломает! Или ты её сломаешь, пытаясь втащить в наш мир! И что тогда? Она сдаст тебя при первом же серьёзном давлении! Как с Толей! Испугалась и стоит!
— Я сказал, хватит, — его голос стал твёрже, но в нём не было ярости. Была усталость. Та самая знакомая усталость.
Шаги удалились, их голоса стали неразборчивым бормотанием, а потом и вовсе стихли. Они ушли.
На лавочке воцарилась гробовая тишина. Нина всё ещё сжимала её руку.
— Сука, — выдохнула она наконец. — Какая же она... ядовитая сука. И он... он просто слушал.
— Он ничего не сказал, — глухо произнесла Тесса. Её собственный голос показался ей чужим. — Ничего. Ни слова в защиту.
— Но и не согласился! — попыталась найти хоть какую-то надежду Нина. — Сказал «хватит»!
— Потому что ему было неудобно, — безжалостно констатировала Тесса. — Потому что она — «своя». А я... я «посторонняя». Которая «обделалась от страха». — Она встала, её ноги были ватными. — Пойдём. Я замерзла.
Они пошли обратно. Тесса не плакала. Внутри было пусто и холодно, как в том проулке после ухода Толи. Все его слова о стенах, о страхе, о невозможности... это была просто красивая философия. Реальность же была проста: у него был свой мир, и в этом мире было своё место. У Даши. А она, Тесса, была лишь временным сбоем в программе, «игрушкой на один сезон», ошибкой, которую он пытался осмыслить, но которая в конечном счёте ничего не стоила перед лицом «своих» и их простых, грубых истин.
Поднимаясь по лестнице, она поняла, что та трещина в стеклянной стене, которая появилась после их разговора у стадиона, только что была аккуратно и цинично заделана. Не им. Обстоятельствами. Его миром. И её собственным страхом, который он, оказывается, так легко простил Даше высмеять. Теперь стена снова была целой, гладкой и непроницаемой. И по ту её сторону слышался лишь эхо смеха — его и Дашиного. А по эту — стояла она, с трясущимися от унижения руками и ледяным комом в груди, навсегда оставшаяся «посторонней».