Глава 14.
Тягучие, похожие одна на другую, дни после разговора с родителями текли, как густой мёд. Время потеряло чёткие границы. Тесса просыпалась, завтракала под тихий, но ощутимый надзор Клеры Эдуардовны. Помогала маме по хозяйству, бесцельно переставляла книги на полке и часами могла лежать на диване, уставившись в потолок. Мысли, отточенные, как лезвия, слова отца — «капитан корабля», «живая рана» — кружились в голове, натыкаясь на одно и то же воспоминание: его глаза в последний миг перед тем, как он развернулся и ушёл под дождь. Не злость. Пустота. И именно эта пустота жгла сильнее любого гнева.
На третий день замкнутого пространства квартиры стало не хватать воздуха. Даже книги не лезли в голову — буквы расплывались, не складываясь в смыслы. Она чувствовала себя узником в уютной, любяще обставленной камере.
И тогда, словно по мановению волшебной палочки, раздался звонок. Через минуту в прихожей звучал бодрый, ничем не смущаемый голос Нины:
— Добрый день, Клера Эдуардовна! Разрешите вызволить вашу дочь на кратковременную реабилитационную прогулку! Свежий воздух, витамин Д, всё как вы любите! Гарантирую сопровождение и возврат в целости и сохранности!
Тесса, стоя в дверях своей комнаты, видела, как мама колеблется. Лицо Клеры Эдуардовны выражало целую гамму чувств: недоверие, остаточную обиду, усталость и... жалость. Именно жалость, мелькнувшая в её взгляде, когда она увидела бледное, потерянное лицо дочери, и решила дело.
— Виктор? — позвала она мужа, не отводя глаз от Тессы.
Из кабинета вышел отец, в очках для чтения, с карандашом в руке. Он оценивающе посмотрел на Нину, весело ёрзающую на пороге, потом на Тессу.
— На полчаса, — сказал он твёрдо, но без злобы. — Только двор. Не дальше детской площадки и гаражей. И, Нина, — его взгляд стал острым, — никаких «случайных» встреч. Понятно?
— Абсолютно, Виктор Алексеевич! — Нина даже вытянулась по-строевому, что вызвало у него лёгкую усмешку. — Маршрут строго по периметру, цель — исключительно оздоровительная.
— Хорошо. Иди, айсберг, — кивнул отец Тессе. — Подыши.
Выйдя на лестничную площадку, Нина выдохнула с силой паровоза.
— Уф! Чувствую себя контрабандистом, перевозящим запрещённый груз. Твой папа, конечно, гипнотизёр. Взгляд такой, что хочется тут же во всём сознаться, даже в том, чего не делал. Ну, как ты? Не сломалась ещё?
Тесса лишь слабо улыбнулась в ответ. Спускаясь по ступенькам, она чувствовала, как сердце начинает биться чаще — не от предвкушения, а от тревоги. Двор был зоной риска. Территорией, где она могла его увидеть. Или, что теперь казалось более вероятным, где он мог снова посмотреть сквозь неё.
Солнце ударило в глаза, яркое, почти белое. Воздух был горячим и густым, пахло нагретым асфальтом, пыльцой с лип и далёким дымом мангалов. День был воскресный, ленивый. Двор казался вымершим: дети на дачах, взрослые прятались от жары в квартирах или уехали на природу.
— Ну что, командир дал чёткий маршрут, — сказала Нина, закатив глаза. — Детская площадка и гаражи. Пойдём по часовой стрелке, чтобы не нарушить субординацию.
Они медленно пошли по знакомой асфальтовой дорожке. Казалось, всё замерло. Даже птицы молчали в раскалённой листве клёнов. Тесса машинально вела пальцем по шершавой поверхности забора, чувствуя, как внутри всё сжато в тугой, болезненный комок.
— Рассказывай, — потребовала Нина, срывая травинку и закручивая её в зубах. — Что сказал папа, кроме про капитана? Мама, я смотрю, до сих пор ходит, как на иголках.
— Он... он всё разложил по полочкам, — тихо начала Тесса. Говорить было трудно, слова выходили рваными. — Сказал, что Валера строит свой мир в пику отцовскому. Что авторитет на улице для него теперь важнее денег и статуса. Что он... «плывёт против течения». А я для него — как огни того берега, с которого он сбежал. Напоминание. Поэтому я — угроза.
Нина задумчиво кивнула, шлёпая шлёпанцами по асфальту.
— Звучит логично. И чертовски грустно. Получается, ты понравилась ему не как девушка, а как... символ всего, с чем он воюет. И поэтому же он тебя отшвыривает. Жёстко.
— Мы даже ни разу нормально не поговорили, — выдохнула Тесса, и в её голосе прозвучала вся накопленная за эти недели горечь. — Всё, что было — это взгляды. Тот самый первый, когда он вышел из «Волги». Потом у подъезда, когда он про «Цветаеву» сказал. Потом... на остановке, помнишь, когда я тебе рассказывала? А еще тот журнал..
Flashback:
Нина вспомнила. Это было ещё до того, как мама Тессы застала их у подъезда и взяла то злополучное обещание. Они с Ниной возвращались из библиотеки, и на скамейке у остановки сидел он. Не один — с Зимой и ещё парнями. Они что-то бурно обсуждали, смеялись. Тесса, проходя мимо, случайно уронила журнал «Ровесник». Он не выпал, просто выскользнул из папки. И прежде чем она сама успела наклониться, он, не прерывая разговора, ловким движением подхватил его с земли и протянул ей. Их пальцы не коснулись. Он даже не посмотрел на неё в тот момент, продолжая что-то говорить Зиме про «подшипники». Но когда она, пробормотав «спасибо», взяла журнал, его взгляд скользнул по её лицу. Быстро, оценивающе. И кивок. Один короткий, деловой кивок, будто он просто выполнил мелкую механическую работу — поднял упавший предмет. Ни слова. Но в этом взгляде и кивке было столько... внимания. Неуловимого, но присутствующего.
— Помню, — сказала Нина. — Ты потом полдня краснела. Говорила, что он смотрел, как на инопланетянина.
— Не как на инопланетянина. Как... на что-то сложное, что нужно разгадать. Или как на препятствие, которое нужно обойти. Я не знаю. Мы никогда не разговаривали. Только эти... молчаливые столкновения.
— А потом был дождь, — констатировала Нина.
— И там уже было слишком много слов. Слишком громких.
🎵: «Poolside alt» - Justin Burnett
Они подошли к детской площадке. Горка и качели стояли пустые, яркие краски выгорели на солнце. Тесса села на качели, слабо оттолкнулась носком. Цепь скрипела уныло.
— А что ты сейчас чувствуешь, когда вспоминаешь его? — спросила Нина, прислонившись к стойке.
— Пустоту, — честно ответила Тесса. — И стыд. Стыд за ту истерику под дождём. За то, что не смогла быть... холодной. Сдержанной. Как он. Я выставила себя дурой.
— Да перестань! Ты была живой! Он довёл тебя до точки! Имел право!
— Но он-то не вышел из себя. Он был холодным, как лёд. Контролировал всё. Даже когда кричал. А я... я расплакалась, как ребёнок.
Нина хотела что-то возразить, но в этот момент её взгляд уловил движение в конце аллеи, ведущей к гаражам. Она замерла.
— Тихо. Не оборачивайся резко. К гаражам подъехала «Волга».
Тессу будто током ударило. Всё внутри сжалось. Она перестала раскачиваться, вцепившись в цепи так, что побелели костяшки пальцев.
— Он? — прошептала она.
— Не видно, кто вышел. Машина остановилась у третьего гаража.
Они сидели неподвижно, будто заворожённые. Тесса чувствовала, как по спине бегут мурашки, хотя на солнце было жарко. Прошло несколько томительных минут. Потом из-за угла гаражного ряда показалась фигура. Он. Валера. В простых серых трениках и чёрной майке, с разводным ключом в руке. Он что-то крикнул через плечо, видимо, тому, кто остался в гараже или в машине. Голос, немного хрипловатый, донёсся до них отрывками: «...затяни получше...». Он шёл не в их сторону, а параллельно, по другой дорожке, ведущей к его подъезду. Казалось, он их не замечает.
Тесса не дышала. Она видела, как он идёт своей лёгкой, немного расхлябанной, но уверенной походкой. Солнце играло на его тёмных, слегка вьющихся волосах, на сгибе напряжённой от ключа руки. Он был совсем недалеко, метрах в пятнадцати. И вдруг, будто почувствовав на себе взгляд, он замедлил шаг и повернул голову.
Время остановилось.
Его взгляд нашёл её. Не сразу, скользнув сначала по Нине, но затем жёстко зафиксировался на Тессе. Он не изменился в лице. Не нахмурился, не усмехнулся. Его лицо было как маска из твёрдого, загорелого дерева. Но глаза... Зелёные, ясные на солнце, они были не пустыми, как в дождь. В них был холодный, безжалостный анализ. Он смотрел на неё так, будто рассматривал предмет: скамейку, дерево, фонарный столб. Нечто абсолютно нейтральное, не имеющее к нему никакого отношения. Взгляд длился три, от силы четыре секунды. Потом его глаза медленно, с подчёркнутой неспешностью, отвели в сторону, будто обнаружив, что предмет не представляет ни малейшего интереса. Он что-то проговорил себе под нос (показалось, что-то вроде «ну да...»), развернулся на пятке и, не оборачиваясь, зашагал к своему подъезду. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ним.
Тишина, которая наступила после, была оглушительной. Даже стрекот кузнечиков в траве казался теперь назойливым рёвом.
— Вот... вот и всё, — сдавленно сказала Нина, первой нарушив молчание. Она подошла и положила руку на плечо окаменевшей Тессе. — Всё, Тесс. Он только что поставил точку. Не игнорирование даже. Это было... стирание. Как будто он стёр тебя ластиком со своей карты. Понимаешь?
Тесса кивнула. Она понимала. Слишком хорошо понимала. Если раньше в его взгляде была хоть какая-то борьба, напряжение, попытка понять — теперь не было ничего. Только холодное, чистое безразличие. Она для него больше не существовала даже как проблема. Она стала фоном. Воздухом.
— Пойдём, — тихо сказала Нина. — Здесь больше нечего делать.
Они пошли обратно, но уже не по дорожке, а напрямик, через газон. Тесса шла, как автомат, не чувствуя ног.
— Знаешь, что самое обидное? — голос её звучал ровно, почти без эмоций. — Что мы даже не познакомились. Не спорили о книгах или о музыке. Не смеялись вместе. Не было ничего, за что можно было бы зацепиться памятью, кроме этих дурацких взглядов. И ссоры под дождём. Вся эта... вся эта история построена на домыслах. На том, что мне почудилось в его глазах. А ему, наверное, вообще ничего не почудилось. Просто надоела назойливая девочка из соседнего подъезда.
— Не говори так, — строго сказала Нина. — Ты не назойливая. И что-то было. Иначе не было бы такой реакции. Он не стал бы строить целую философию отторжения, если бы ты была для него просто воздухом. Он почувствовал угрозу. А угрозу чувствуют только от чего-то значимого.
— Угрозу его правилам. Его мирку. Не ему самому, — поправила Тесса. — И теперь угрозы нет. Я ликвидирована.
Они подошли к подъезду. Нина остановилась, загораживая ей дорогу.
— Слушай меня. Ты сейчас в яме. Это нормально. Но из ям вылезают. У тебя есть я, есть голова на плечах, и впереди — целая жизнь. Которая не крутится вокруг Валерия Туркина. Обещай мне, что ты не будешь сидеть в четырёх стенах и грызть себя. Обещай, что будешь жить. Хоть как-то.
Тесса посмотрела на подругу. На её живое, озабоченное лицо, на дерзко торчащие из-под повязки рыжие пряди.
— Обещаю, — хрипло сказала она. Это было всё, что она могла выжать из себя сейчас.
— Отлично. Тогда заходи завтра, у меня новые кассеты от Марата, послушаем чего-нибудь разрушительного. А сейчас иди, отчитывайся перед командованием.
В квартире пахло жареной картошкой. Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Ну что? Всё спокойно? — спросила она, и в её голосе был не только контроль, но и тень надежды, что дочь не натворила ничего.
— Всё спокойно, мама, — ответила Тесса, снимая сандалии. — Никого не видела. Ни с кем не говорила.
Она не соврала. Она действительно с ним не говорила. Между ними никогда и не было слов. Были только взгляды, которые говорили слишком много, а потом перестали говорить вовсе. И один проливной дождь, смывший и без того шаткие мостки.
Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и подошла к окну. Двор лежал в золотистом вечернем свете, безмятежный и пустой. Где-то там, за стенами, он жил своей жизнью. С своими правилами и своим долгом. В его мире для неё не было места. И, похоже, никогда и не было. Всё, что она принимала за начало какой-то истории, было всего лишь кратким замыканием двух неподходящих друг другу миров. Искрой, которая ярко вспыхнула, ослепила её — и тут же погасла, не успев ничего поджечь.
Она отвернулась от окна. Пора было привыкать к тишине. К жизни «после». К жизни, в которой не будет ни жгучих взглядов через двор, ни ожидания, ни этой сладкой и горькой одновременно надежды. Оставалась только пустота, которую предстояло чем-то заполнить. Чем-то своим. Настоящим. Но это было уже завтра. А сегодня нужно было просто пережить этот вечер. Один из многих в череде дней, которые будут идти своим чередом, пока боль не притупится, а воспоминания не поблекнут, как выцветшая на солнце фотография.