Глава 12.
Тесса бежала, не чувствуя под собой ног. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, смывая чёрные потёки туши. Она не видела дороги — перед глазами стояло его искажённое болью и гневом лицо, слышался его надтреснутый крик: «Прекрасно!». Это слово резало слух острее, чем раскаты грома, которые начали рокотать где-то вдали.
Она даже не заметила, как добежала до пятиэтажного дома, где на первом этаже жила Нина. Влетела в подъезд, оставляя за собой лужи и грязные следы на кафеле. Её пальцы, закоченевшие и дрожащие, с трудом нажали на кнопку звонка. Она нажимала раз за разом, коротко, отчаянно, будто это был сигнал SOS.
Дверь распахнулась почти мгновенно. Нина стояла на пороге в растянутом спортивном костюме, с наушником на одном ухе — видимо, слушала что-то на кассетнике. Увидев Тессу, её глаза округлились.
— Боже... Ты что, умышленно в луже валялась? — но шутка сорвалась, не долетев. Она увидела лицо подруги. Замокшее, бледное, с размазанным макияжем и глазами, полными такого отчаяния, что стало страшно. — Вали внутрь! Быстро!
Она втянула Тессу в квартиру, захлопнула дверь и, не спрашивая больше ничего, повела её в ванную.
— Мам, это я, и Тесса! — крикнула она на ходу в сторону кухни, откуда доносились звуки телевизора. — Помокли немного!
В ванной Нина быстро включила свет, достала из шкафчика большое махровое полотенце и накинула его Тессе на плечи.
— Раздевайся. Всё мокрое долой. Сейчас принесу тебе мою сухую одежду.
Голубоглазая стояла, как столб, не в силах пошевелиться. Она просто смотрела в одну точку на кафельной стене, а её тело била крупная дрожь — от холода, от шока, от выплеснутых эмоций.
— Тесс, — Нина взяла её за подбородок, заставила встретиться взглядом. — Слышишь меня? Нужно согреться, а то ледяная вода тебя скрутит. Двигайся.
Её командирский тон подействовал. Тесса начала автоматически стягивать с себя промокший свитер. Руки не слушались, пальцы не разгибались. Нина, видя это, вздохнула и стала помогать — сняла с неё мокрую одежду, завернула в полотенце и принялась энергично растирать её спину и руки.
— Дерьмово? — спросила она просто, без лишних сантиментов, продолжая растирать.
Тесса могла только кивнуть, стиснув зубы, чтобы не разреветься снова. Но слёзы текли сами собой, тихие, беззвучные.
Нина вышла и через минуту вернулась с охапкой сухой одежды — тёплыми спортивными штанами, толстым свитером и носками.
— На, тащи на себя. Я чаю сделаю покрепче.
Когда Тесса, всё ещё дрожа, но уже в сухом и мягком, вышла в маленькую гостиную, Нина как раз ставила на низкий столик два больших керамических кружка с паром. На диване уже лежал огромный, уютный плед в крупную клетку. За окном разыгрывалась настоящая буря. Небо почернело, ветер завывал в щелях рам, и вдруг ослепительная вспышка молнии на мгновение озарила комнату, тут же грохнув раскатистым, оглушительным ударом грома. Тесса вздрогнула всем телом.
— Вот это да, — присвистнула Нина, глядя в окно. — Природа под настроение. Садись, накрывайся.
Тесса опустилась на диван, закуталась в плед с головой, как в кокон, и взяла в руки горячую кружку. Тепло начало медленно, с трудом проникать внутрь, оттаивая ледяную скорлупу. Она сделала глоток крепкого, сладкого чая — Нина, видимо, насыпала три ложки сахара — и наконец смогла выдохнуть.
— Рассказывай, — сказала Нина, усаживаясь рядом и поджимая под себя ноги. — По порядку. С самого начала. Где ты его нашла, или он тебя?
Гроза за окном стала жутковатым, но подходящим саундтреком. Между раскатами грома, прерываясь на глотки чая и всхлипы, Тесса рассказала всё. Про бабушку Анну Викторовну и пряники, про лавочку, про его неожиданное появление. Про его попытку извиниться и страшное «но». Про дождь, про их ссору, про его крик про «чулан». Про Дашу под зонтом. И про последние слова, которые они бросили друг другу.
— «Сгнивай вместе со своими правилами», — тихо повторила Нина, свистнув. — Жёстко. Но... честно. Он, в общем-то, сам напросился.
— Я ненавижу себя за это, — прошептала Тесса, уткнувшись лицом в колени под пледом. — За эти слова. За истерику. За то, что плакала, как дура. Я хотела быть сильной, хотела спокойно уйти, а в итоге...
— А в итоге ты была живой, — перебила её Нина. — Терпеть не могу эту игру в «холодность и расчёт». Он тебя довёл до точки, и ты взорвалась. По-человечески. Если бы ты молча кивнула и ушла, это было бы фальшью. А так... ты показала ему, что его броня — она не только его защищает. Она и ранит тех, кто рядом. Может, он об этом никогда не задумывался.
Ещё один удар грома, более близкий, заставил лампочку на потолке мигнуть. Тесса вздрогнула сильнее.
— Боишься грозы? — спросила Нина.
— Раньше нет. А теперь... теперь кажется, что весь мир рушится. И небо вместе с ним.
— Не рушится, — Нина потянулась к кассетнику, вытащила кассету и вставила другую. Через секунду из динамиков полилась тихая, меланхоличная гитарная музыка какого-то западной группы. — Просто моется. Такой вот гигантский душ. После него, глядишь, и воздух чище будет.
Она помолчала, слушая музыку и глядя на подругу, съёжившуюся под пледом.
— Значит, Даша наблюдала, — проговорила она наконец. — Интересно, что она при этом думала.
— Какая разница? — устало сказала Тесса. — Она выиграла. Она там, в его мире. Она его «родная». А я — нет. Всё просто и ясно, как он и хотел.
— Ты уверена, что она выиграла? — Нина приподняла бровь. — Стоять под зонтом и смотреть, как человек, которого ты любишь не как брата, сходит с ума из-за другой... Это победа? По-моему, это пытка. И он её этой пытке подверг. Так что не завидуй Даше. Ей, возможно, ещё больнее, чем тебе. Только её боль — тихая и многолетняя. А твоя — яркая и взрывная, как вот эта гроза.
Тесса подняла на неё глаза. Эта мысль никогда не приходила ей в голову.
— Но она же... она же с ним. Она часть его жизни.
— Часть его «чулана», — парировала Нина. — Ты сама только что сказала, что он считает это место — для всего отжившего, для того, от чего отрёкся. Разве это комплимент? Она — часть его прошлого, его обязанностей, его долга. А ты... ты — это тот самый фонарик, который светит в щель. Ты — напоминание о том, что может быть что-то ещё. За пределами чулана. И это его бесит и пугает одновременно. Потому что выбраться из чулана страшно. Там привычно, предсказуемо. А с тобой... не предсказуемо ничего.
— Он никогда не выберется, — с горькой уверенностью сказала Тесса. — Его правила для него важнее.
— Возможно, — согласилась Нина. — Но теперь он будет знать, что за дверью есть кто-то, кто считает эти правила ерундой. И что этот кто-то из-за них страдает. Это знание... оно как заноза. Не вытащить.
Она допила свой чай и поставила кружку.
— Значит, план «выяснить отношения» успешно провалился с грохотом и брызгами.
— Более чем, — хмыкнула Тесса без веселья.
— Что ж, — Нина потянулась. — Остаётся план Б.
— Какой ещё план Б?
— Выжить. Вытереть слёзы. Перестать ждать у моря погоды. У нас же через... сколько там?.. скоро выпускные, потом экзамены. Жизнь-то на этом не заканчивается. Наоборот, начинается. Там, в институте, будут другие парни. Умные, начитанные, без чуланов и круговой поруки.
Слова были правильными, обнадёживающими. Но они отскакивали от Тессы, как горох от стенки. Она не могла представить других парней. Не могла представить, что это щемящее чувство, эта боль, это постоянное ожидание — просто исчезнут.
— Я не знаю, смогу ли я его забыть, — призналась она шёпотом.
— А кто сказал, что нужно забывать? — удивилась Нина. — Запомни. Запомни всё. И боль, и гнев, и даже эти дурацкие слова. Это опыт. Первая серьёзная встряска в жизни. Та, что разделяет «до» и «после». Из таких вот драм люди или ломаются, или становятся сильнее. Ты не сломаешься. Я знаю.
— Откуда? —с усмешкой спросила Лундгрен.
— Потому что ты сегодня не сбежала, заплакав. Ты вступила в бой. На равных. И сказала ему в лицо всё, что думаешь. Это поступок. Сильный поступок. Даже если сейчас кажется, что всё проиграно.
Гроза начала понемногу стихать. Дождь перестал быть стеной, превратившись в мягкий, убаюкивающий шум. Молнии ушли за горизонт, гром гремел уже глухо и неохотно.
— Останешься ночевать? — предложила Нина. — Мама не против. На диване разложим.
Тесса кивнула. Ей не хотелось идти домой, под взгляд мудрой Анны Викторовны, которая сразу всё поймёт. Хотелось остаться здесь, в этом уютном коконе, под гитарные переборы и шум дождя, с подругой, которая не жалела, а просто была рядом.
Позже, когда они уже лежали в темноте на разложенном диване, под одним одеялом, Нина спросила:
— А что ты почувствовала, в самый последний момент, когда сказала ему «пошёл ты»?
Тесса долго молчала, глядя в потолок, озаряемый редкими вспышками уже далёкой грозы.
— Облегчение, — наконец выдохнула она. — И дикую, невыносимую пустоту. Как будто я сама вырвала из себя что-то важное. Живое. И теперь там — дыра.
— Значит, было что вырывать, — тихо констатировала Нина. — Спи. Дыра, может, и зарастёт. Не сразу. Но зарастёт.
Тесса закрыла глаза. За окном шумел дождь, смывая с асфальта следы их ссоры, слёзы, и обрывки жестоких слов. Где-то там, в промокшем насквозь городе, шёл он, Турбо, со своей железной волей и пустотой внутри. А где-то, под другим подъездом, возможно, всё ещё стояла Даша с чёрным зонтом, понимающая всё и от этого страдающая ещё больше.
А здесь, в тёплой комнате, подруга дышала ровно рядом, и гитара в кассетнике уже доиграла свою песню. Наступала тишина. Тишина «после». Первая ночь в новой, разделённой надвое жизни. И от этого было так страшно и так невыносимо грустно, что хотелось свернуться калачиком и не просыпаться. Но сон не шёл. Только память проигрывала сцену за сценой. Его глаза. Его голос. Его руки, державшие её за локоть. И его последнее слово, брошенное ей вдогонку. «Прекрасно».
Она сжала край одеяла в кулаке и прикусила губу, чтобы не застонать от этой пронзительной, физической боли где-то в районе сердца. Нет, забыть не получится. Нина была права. Это останется с ней. Навсегда. Шрамом. И уроком. О том, что бывают миры, которые никогда не пересекутся. И бывают люди, которые, даже чувствуя, предпочтут долг — чувствам. А тебе останется только смотреть, как они медленно сгорают в клетке своих собственных правил, и знать, что ты бессильна что-либо изменить. Самое страшное — это не ненависть. Это понимание. Понимание того, почему он именно такой. И почему ты — не сможешь принять это. Никогда.