Глава 11.
Субботнее утро встретило Тессу низким, небом и нервными порывами ветра, выстукивавшего сухими ветками по стеклу. В квартире было тихо и уютно, но внутри неё бушевала своя непогода. Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем. В её памяти снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивался тот последний разговор. Его холодные, отточенные как лезвие слова: «Ты — другая... Усвой это». Они впились в самое сердце и сидели там, болезненной, ноющей занозой.
Из спальни вышла бабушка, Анна Викторовна, в стёганом халате и с бигуди на голове. Её острый, медицинский взгляд сразу же уловил состояние внучки.
— Тэссочка, да на тебе лица нет, — заявила она, без предисловий подходя к плите. — Бледная, глаза впалые. Ночь не спала? Или опять эта летняя хандра напала?
— Всё в порядке, бабуль, — автоматически ответила Тесса, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой и натянутой.
— «Всё в порядке», — фыркнула Анна Викторовна, включая духовку. — У меня, внученька, тридцать лет стажа. Я по пульсу на расстоянии диагноз ставлю. А тут и пульс-то не нужен — вся твоя беда на лице написана. Тоска зелёная. И явно не из-за погоды.
Тесса ничего не ответила. Признаться бабушке в своих чувствах к «тому парню с второго подъезда» она не решалась. Это означало бы выслушать новую порцию тревожных предостережений, а сил спорить или защищаться у неё не было.
— Ладно, не хочешь говорить — твоё дело, — вздохнула бабушка, будто прочитав её мысли. — Зато я тебя сладеньким полечу. Пряники пеку, по бабушкиному рецепту. Горяченькие, душистые. От любой тоски — первое средство.
Вскоре кухню заполнил согревающий душу аромат корицы, имбиря и мёда. Бабушка, напевая что-то себе под нос, вынимала противень с румяными, тёмно-коричневыми пряниками в блестящей сахарной глазури. Она положила один на маленькую тарелочку и протянула Тессе.
— На, пробуй. Бабушкина магия. Гарантирую — станет хоть чуточку светлее.
Тесса взяла пряник. Он был обжигающе тёплым. Она откусила кусочек, и сладкий, глубокий, почти первобытный вкус детства и безопасности на миг разлился внутри, оттеснив горечь. Закрыла глаза.
— Спасибо, бабуль. Правда, очень вкусно.
— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула Анна Викторовна. — А теперь слушай сюда. Я хоть и не знаю, что у тебя там за туча на душе, но вижу — сидеть в четырёх стенах тебе вредно. Возьми книжку какую-нибудь, пару пряников, и иди — подыши. На свою скамейку. Воздух сменится, мысли разгребутся. Только одевайся теплее и зонт захвати, — она кивнула на окно, где по стёклам уже забарабанили первые редкие капли. — Дождик начинается.
Идея показалась Тессе сомнительной, но и сидеть дома с этой тяжёлой думою было невыносимо. Она молча кивнула. Оделась в тёплый коричневый свитер, джинсы. Взяла с полки томик Хемингуэя — не специально, он просто оказался ближе всего — и два пряника, аккуратно завёрнутые бабушкой в чистую льняную салфетку.
Во дворе было пустынно и неуютно. Ветер, теперь уже влажный и колючий, сразу же облепил её, заиграл распущенными волосами, заставляя их развеваться и хлестать по лицу. Она прошла к своей скамейке под старым, почти облысевшим клёном. Селиться было холодно и сыро, но она села, положила свёрток с пряниками рядом, раскрыла книгу. Не читала. Просто сидела, смотрела, как редкие капли оставляют тёмные следы на страницах, слушала нарастающий шум ветра и чувствовала, как одиночество становится осязаемым, почти физическим. Может, так и должно быть. Может, это и есть та самая «своя жизнь», которую он советовал ей ценить — тихая, предсказуемая, безопасная и бесконечно одинокая.
Она даже не услышала, как он подошёл. Ветер заглушал шаги. Она просто внезапно почувствовала, как скамья под ней слегка дрогнула, приняв новый вес. И рядом, в полуметре, возникло присутствие. Не просто человек. Плотное, заряженное, меняющее атмосферу вокруг себя. Она резко обернулась.
Он. Валера. Турбо. Сидел, откинувшись на спинку скамьи, закинув ногу на ногу. Чёрная ветровка, капюшон натянут на голову, скрывая волосы. Он смотрел не на неё, а куда-то в сторону пустынного детского городка, и его профиль в сером свете казался вырезанным из гранита — резкий, непроницаемый. От него пахло холодным ветром, мокрой кожей и чем-то ещё — глухим, тяжёлым напряжением.
Сердце Тессы провалилось, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Не думая, она вскочила, собираясь уйти. Сидеть рядом с ним сейчас было выше её сил.
— Садись, — раздался его голос. Низкий, хрипловатый, без единой эмоции. Он даже головы не повернул.
— Нет, — выдохнула она, делая шаг. — Мне пора.
— Я сказал — садись, — повторил он. Голос стал тише, но в нём появилась та самая железная нотка, что не терпела неповиновение. Это не было просьбой. Это был приказ, облечённый в форму констатации.
🎵: «Wish (Audiomack Trap..)» - Trippie Redd
Ноги сами, предательски, ослабли. Она медленно, будто наэлектризованная, опустилась на самый край скамьи, как можно дальше от него. Между ними теперь лежала книга и маленький свёрток в салфетке.
Молчание повисло тяжёлое, густое, резамое только воем ветра и участившимися ударами дождя по листьям.
Он прикурил, затянулся, выпустил струйку дыма в сырой воздух.
— Ты права. Я не имел права решать за Пальто. Он взрослый. И ты — взрослая. Моя ошибка.
Тесса остолбенела. Она ждала всего чего угодно — новых обвинений, холодной отстранённости, — но не этого.
— Но... — продолжил он, и это «но» повисло в воздухе тяжелее свинца. — Я не ошибся в главном. Ты — чужая здесь. Не потому что плохая. Потому что другая. Твой мир — это институты, книги, будущее. Мой мир — это вот этот двор, ребята, и круговая порука. Если что-то происходит с одним — цепная реакция идёт на всех. Ты, сама того не желая, можешь эту реакцию запустить.
— Я никому ничего не хочу! — вырвалось у неё, и голос задрожал. — Я просто... Я просто хотела понять! Тебя! А ты всё превращаешь в какую-то военную операцию!
— Потому что для меня так оно и есть! — его голос тоже сорвался, в нём впервые прозвучала не холодность, а сдавленная ярость. Он резко повернулся к ней, и она увидела, как напряжены его скулы. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Ты думаешь, я не чувствую? Я всё вижу! И я не могу этого позволить!
— Чего не можешь позволить?! — вскрикнула она, вскакивая. — Чувствовать? Или чтобы я чувствовала? Это что, преступление?!
— Да! — рявкнул он, тоже поднимаясь. Они стояли теперь друг против друга, как два враждующих лагеря. — В моём мире — да! Это слабость! Это дыра в броне! Через неё бьют! Не по мне, так по тем, кто за мной! Ты своей... своей правильностью, своей чистотой — ты как бельмо на глазу! Ты заставляешь сомневаться! В правилах, в которых нельзя сомневаться, если хочешь выжить!
Первая тяжёлая капля упала ей на щеку, смешавшись со слезой. Потом вторая. Мелкий, холодный летний дождь начал сеять, затягивая двор в серую, зыбкую пелену.
— Значит, я — просто угроза твоему выживанию, — прошептала она, и голос её был полон горького сарказма. — Отлично. Поздравляю. Ты обнаружил врага. Что дальше? Нейтрализовать?
— Тесса, не доводи, — сквозь зубы проговорил он, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, почти паническое.
— Чего не доводи? До чего? До слёз? Они уже есть! До того, чтобы ты признал, что ты тоже живой человек, а не робот с кодексом чести?! — Она кричала, не обращая внимания на дождь, который теперь лил сильнее, пропитывая её свитер, заливая лицо. Тушь потекла чёрными ручейками. — Я не хотела врываться в твой проклятый мир! Ты сам пришёл! Со своей книгой, со своими взглядами! Ты сам открыл эту дверь! А теперь обвиняешь меня в том, что я заглянула внутрь!
— Я открыл дверь в чулан! — закричал он в ответ, и его лицо, мокрое от дождя, исказилось гримасой боли. — В чулан, где хранится всё, от чего я давно отрёкся! От чего должен был отречься! А ты стоишь на пороге и светишь фонариком, показывая всю пыль и паутину! Мне больно на это смотреть, понимаешь?!
— А мне не больно?! — её крик был полон такого отчаяния, что, казалось, заглушил даже шум дождя. — Мне больно быть «объектом»! Мне больно слышать, что моё внимание — это проблема! Мне больно, что единственный человек, который заставил меня что-то почувствовать, кроме страха и скуки, — считает эти чувства ошибкой!
Она развернулась, чтобы уйти, споткнувшись о мокрый асфальт. Он резко шагнул вперёд и схватил её за локоть, уже не для того, чтобы усадить, а чтобы удержать.
— Куда ты?! Дождь! Заболеешь, дура!
— Отстань! Какая тебе разница?! — она попыталась вырваться, но его хватка была железной.
— Самая прямая! — он рывком притянул её к себе, под небольшой козырёк над подъездом тёти Люды, который был в двух шагах. Она билась в его руках, как птица в силок. — Не могу я просто смотреть, как ты мокнешь! Не могу!
Они оказались под узкой полоской крыши. Дождь хлестал стеной в сантиметрах от них. Он всё ещё держал её за руку, его пальцы впивались в мокрую ткань свитера. Их лица были в сантиметрах друг от друга, дыхание смешивалось — её прерывистое, с рыданиями, его тяжёлое, сдавленное.
— Отпусти, — прошептала она, больше не крича. Всё внутри будто опустошилось.
— Не могу, — хрипло ответил он, и в этих словах была вся его мука.
И тут она увидела её. Сквозь серую пелену дождя, на другой стороне двора, под чёрным зонтиком, стояла Даша. Стояла и смотрела. Не злорадствуя. С каким-то странным, застывшим выражением — смесью боли, ревности и глубокой, давней печали.
Взгляд на Дашу стал последней каплей. Всё, что копилось — его слова, его отторжение, эта нелепая ситуация — вырвалось наружу с новой силой.
— Иди к ней, — сказала Тесса ледяным тоном, выдергивая руку. На этот раз он отпустил. — Иди к своей... подруге. К той, которая в твоём мире. Которая всё понимает. Которая не задаёт глупых вопросов и не является «угрозой». У тебя же всё расписано, Турбо. Свои. Чужие. Я — чужая. Поняла. Усвоила. Теперь уходи.
— Ты ничего не поняла! — крикнул он, и это был крик отчаяния. — Даша... она как родная! Но это не то! Это...
— МНЕ ВСЁ РАВНО! — перекрыла она его, и слёзы снова хлынули градом. — Мне всё равно, кто она тебе! Мне важно, кто я тебе! А я — никто! Просто «неожиданность», которую нужно локализовать! Ну так локализуй! Отвернись и забудь! Как я попытаюсь забыть тебя!
Она сделала шаг в дождь, но он снова загородил ей дорогу, уже не касаясь.
— Не уходи так, — его голос сломался. — Не уходи злой.
— А какой ещё? С цветами? С благодарностью за «объективное наблюдение»? Сгнивай вместе со своими правилами— она залилась истерическим, горьким смешком. — .. Да пошёл ты!
Она увидела, как он побледнел, как будто её слова ударили его физически. В его глазах что-то погасло. Стало пусто и холодно, как в самом начале.
— Прекрасно, — отрезал он глухо, отступая назад, под крышу.
— Фантастически, — бросила она через плечо, уже шагая в промозглую, мокрую мглу. Дождь мгновенно промочил её насквозь, но она почти не чувствовала холода. Внутри была только пустота и жгучая, режущая боль.
Она прошла мимо Даши, не глядя на неё. Та не сказала ни слова, только крепче сжала ручку зонта.
Парень стоял под козырьком, смотря, как её фигура растворяется в серой пелене. Он не пошёл за ней. Он не мог. Его ноги будто вросли в асфальт. Правила, долг, страх... всё сплелось в тугой узел, сковавший его по рукам и ногам. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал. Только ледяное онемение, пророщенное её последними словами: «Сгнивай вместе со своими правилами».
Даша медленно подошла к нему, протянула зонт.
— Валера...
Он не ответил. Не взял зонт. Просто развернулся и пошёл в противоположную от Тессы сторону, оставляя её одну под дождём. Он шёл, не разбирая дороги, и дождь, который лил теперь и на него, не мог смыть ту пустоту, что поселилась внутри. Он добился своего. Оттолкнул. Обезопасил своих. И теперь в этой безопасности было невыносимо холодно и тихо. Тише, чем в самом глухом чулане.