Глава 6.
Вечер после отъезда родителей выдался странно пустым и гулким. Бабушка, довольная, что внучка осталась, накормила её плотным ужином и рано ушла спать. Тесса сидела в своей комнате, обняв колени, и его слова звучали в ушах на повтор: «Это и есть «всё равно». Потому что по-другому не бывает». Чем больше она их обдумывала, тем яснее становилась простая, горькая истина: она надоела ему. Своими взглядами, своим присутствием, своей попыткой ворваться в его чётко огороженный мир. Он устал от этой «игры», в которой, как ему казалось, она участвует из любопытства, и просто отрезал всё. Жёстко, без сантиментов. Так, как умеют только они, пацаны с окраин.
Когда позвонила Нина и предложила ночёвку, Тесса согласилась почти с облегчением. Ей не хотелось оставаться одной с этими мыслями.
Нина, развалившись на кровати подруги, была полна новостями, но быстро уловила её состояние.
— Ты похожа на помидор, которого только что выжали в соковыжималке, — заявила она, разглядывая Тессу. — Что случилось? Родители отругали за то, что осталась?
— Нет, — вздохнула Тесса. — Всё проще и сложнее. Я... кажется, окончательно надоела Валере.
— Что? — Нина села. — С чего вдруг?
Тесса рассказала. Про остановку под дождём, про Дашу, которая держит его за руку. Про их встречу вечером и его жёсткие, отрезающие все пути слова.
— Он просто поставил точку, Нина. Чётко дал понять: я — из другого мира, он — из своего, и эти миры не пересекаются. А всё, что было... ему, видимо, просто стало в тягость. Надоело объяснять очевидное.
— Постой, постой, — Нина нахмурилась. — Он именно что сказал: «Ты мне надоела, отстань»?
— Нет, не так прямо. Но он сказал, что мне надо уезжать в свою чистую жизнь, а ему оставаться в своём «дожде». И что это правильно. Это же и есть «отстань», только красиво упакованное.
— Хм, — Нина задумалась, скептически сморщив нос. — Не похоже. Если бы ты ему надоела, он бы просто перестал тебя замечать. Вообще. Как фонарный столб. А он вышел к тебе на остановку. Он разговаривал. Он... злился, говоришь?
— Да. Будто зол был на меня, на ситуацию... на всё.
— Вот видишь! — воскликнула Нина, как будто нашла ключ к шифру. — На безразличие не злятся. На безразличие просто плюют и идут дальше. Он злился, потому что ты его цепляешь. Потому что ты ему не безразлична, и это его бесит. Его, Валера Туркин, который всё контролирует! Он не может контролировать то, что ты у него в голове, как он сам сказал. И это выводит его из себя.
Тесса слушала, но её не убеждало. Логика Нины казалась слишком сложной, слишком вывернутой. Проще было поверить в простую вещь: она перестаралась, и он её оттолкнул.
— Может быть, — сказала она просто, чтобы закрыть тему.
Позже, когда Нина ушла в душ, Тесса вышла на балкон. Ночь была тёплой, звёздной. Воздух пах лёгкостью после дождя и цветущей липой. Она облокотилась о холодные перила и вздохнула, глядя на тёмные очертания спящего двора и далёкие огни города. В голове был полный хаос: обида, досада на саму себя, непонятная тоска.
Она не знала, что в тени старого тополя, у стены гаража, неподвижно стоит человек. Он пришёл сюда, сам не зная зачем. Увидел свет в её окне, свет в комнате, и замер, наблюдая. Он курил, и тлеющий огонёк сигареты был единственной точкой жизни в тёмной неподвижности его фигуры.
Тесса, думая, что она совершенно одна, заговорила с тишиной. Негромко, почти шёпотом, глядя на звёзды.
— Как же всё сложно... — начала она. — Кажется, что всё понятно: есть ты, есть он, есть простые чувства. А нет. Оказывается, между людьми целые вселенные. И законы в них такие, что не поймёшь, даже если очень захочешь. Одним нужна одна правда, другим — другая. И как понять, где твоя? И стоит ли её искать, если она причиняет боль тебе... и, кажется, другим тоже.
Она замолчала, потом снова вздохнула, уже глубже.
— И любовь... она же должна быть лёгкой, да? А она оказывается самой тяжёлой ношей. Потому что это не просто «нравится». Это как смотреть на человека и видеть в нём... и свет, и тьму одновременно. И принимать это. А если не можешь принять? Если его тьма пугает, а твой свет ему... чужд? Тогда что? Разойтись по своим вселенным и сделать вид, что ничего не было?
Она говорила не о нём. Она говорила о себе. О своём смятении, о страхе перед незнакомыми правилами, о боли от непонимания. Она искала ответы в ночном небе, но звёзды молчали.
— Иногда кажется, что проще закрыться в себе. Не смотреть, не чувствовать, не надеяться. Жить по своим простым правилам: дом, школа, будущее... Но тогда... тогда зачем всё это? Зачем эти встречи взглядом, эти намёки, эти странные подарки, которые ничего не значат и значат всё? — голос её дрогнул. — Я не знаю. Я больше ничего не знаю.
Она постояла ещё минуту в тишине, потом потёрла лицо ладонями, словно стирая усталость и невидимые слёзы, и тихо зашла обратно в комнату, притворив балконную дверь.
В тени у гаража сигарета в пальцах кудрявого давно потухла. Он не шевелился. Каждое её слово, тихое и откровенное, долетело до него с идеальной чёткостью в ночной тишине. Он слышал её растерянность, её боль, её попытку осмыслить то, что происходило между ними. И самое главное — он услышал, что она не говорила о нём как о «пацане, который её бросил». Она говорила о нём как о сложности, как о явлении, которое её пугает и притягивает, которое она пытается понять, а не просто оценить.
Он ждал обид, упрёков в свой адрес. А услышал философские, горькие размышления взрослеющей девушки о несовпадении миров. Это было неожиданно. Это било в самое нутро. Потому что именно об этом — о несовпадении миров, о законах, которые нельзя обойти — кричал он ей днём на остановке. Она не просто приняла его слова как личное оскорбление. Она вникла. И это её ранило сильнее.
Он резко выпрямился, швырнул окурок и провёл рукой по лицу. Его собственная ярость и обречённость, с которой он говорил ей, теперь казались ему грубыми и неуклюжими рядом с её тихой, умной грустью. Парень хотел оттолкнуть её, чтобы защитить. А сделал только больнее, запутав ещё сильнее.
Он посмотрел на тёмный балкон. Свет в комнате теперь горел приглушённо.
Развернулся и медленно пошёл прочь. В голове звучал её вопрос, обращённый к звёздам: «И стоит ли её искать, если она причиняет боль тебе... и, кажется, другим тоже?»
Он не знал ответа. Но впервые за долгое время в его душе, обычно занятой расчётами, долгами и холодной решимостью, шевельнулось что-то новое. Не желание. Не страсть. Ответственность. Он втянул её в эту игру. Он стал причиной её боли и смятения. И теперь, как бы ни были правы его доводы о разных мирах, он не мог просто отступить и сделать вид, что ничего не было. Она не была для него «всё равно». Ни капли. И её ночной монолог был тому доказательством, более сильным, чем любые слова.
Он исчез в темноте, оставляя за собой лишь тишину и вопрос, висящий в воздухе: что он будет делать теперь, когда понял, что его «защита» ранит не меньше, чем возможная опасность?