Глава 5.
Решение об отъезде на дачу повисло в воздухе тяжёлым, неизбежным приговором. Четверг, день отъезда, наступил серым и душным. Небо затянуло свинцовыми тучами, обещавшими не просто дождь, а настоящую грозу. Сборы были сумбурными и нервными. Виктор Алексеевич суетился с укладкой багажника «Москвича», Клерети Эдуардовна составляла последние списки, а Тесса механически складывала свои вещи в сумку, чувствуя, как с каждым застёгнутым замком в груди затягивается ещё один узел.
Старый серый свитер, пахнущий ветром и им, лежал на самом дне, прикрытый невинными летними кофточками. Больше никаких вещественных доказательств его внимания у неё не было, только кассета с записью голоса и память о его улыбке на дискотеке. Эти воспоминания и согревали, и леденили одновременно.
Она в последний раз вышла во двор. Ветер гнал по асфальту пыль и обрывки бумаги. Двор был пуст. Даже кошка Мурка спряталась. Она стояла, вглядываясь в окна подъезда тёти Люды, надеясь на чудо, на последнюю встречу взглядом. Но окна были пусты. Казалось, весь его мир нарочно отвернулся, давая ей уехать без помех.
— Тэсс, садись, выезжаем! — позвал отец.
Она обернулась, бросила последний взгляд на свой двор, на скамейку, на клён, и полезла на заднее сиденье машины. Дверь захлопнулась с глухим звуком, отсекая её от всего, что стало так важно за эти несколько недель.
«Москвич» тронулся, выехал со двора. Начинал накрапывать дождь. Первые тяжёлые капли забарабанили по крыше. Машина повернула на проспект, и тут Тесса увидела их.
На остановке общественного транспорта, под козырьком, спасаясь от начинающегося ливня, стояли трое. Зима, засунув руки в карманы ветровки, смотрел на дорогу. Рядом — Даша. И он. Валера. На нём была та самая чёрная куртка, он стоял, слегка наклонившись к ней, слушая, что говорит Даша. И она, смеясь, взяла его руку. Не за локоть, не потянула за рукав. Она взяла его ладонь в свою и удерживала, жестикулируя другой рукой. Это не было страстным объятием. Это было просто, естественно, как у близких людей. Он не отнял руку. Он позволил. И в этот миг, когда машина проезжала мимо, он поднял глаза. Их взгляды встретились сквозь стекающие по стеклу струи дождя. Всего на секунду. В его зелёных глазах не было ни улыбки, ни печали. Было что-то недосягаемое и глубокое, как эта непогода. А Даша, не замечая его взгляда, продолжала что-то весело говорить, крепко держа его руку в своей.
Машина проехала. Остановка осталась позади. Тесса сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Картина — он и Даша, держащиеся за руки под дождём — врезалась в память, как фотография. Все слова Нины, все заверения Марата, что «ничего серьёзного», разбились о эту простую, бытовую картину. Они были вместе. Прямо сейчас. В его мире.
— Гроза начинается, — озабоченно сказал Виктор Алексеевич, прибавляя скорость. — Надо быстрее выбираться из города.
Но судьба, казалось, имела другие планы. Не успели они выехать на объездную дорогу, как хлябь небесная разверзлась по-настоящему. Дождь хлестал так, что дворники не справлялись. Видимость упала до нуля. Машины еле ползли с включёнными аварийками. А потом, на подъёме перед выездом на трассу, «Москвич» Виктора Алексеевича, старый и не предназначенный для штурма ураганов, вдруг захлебнулся, дёрнулся и встал как вкопанный. Попытки завестись ни к чему не привели — стартер проворачивал, но двигатель лишь чихал и глох.
— Твою ж.., — тихо выругался отец, ударив ладонью по рулю. — Похоже, вода в трамблёр попала. Или ещё что...
Они просидели в машине минут двадцать, надеясь, что дождь стихнет и можно будет что-то предпринять. Но ливень только усиливался. Становилось ясно, что своими силами им не справиться.
— Ничего не поделаешь, — вздохнул Виктор Алексеевич. — Нужно вызывать эвакуатор или искать механика. Но в такую погоду... Придётся возвращаться в город. Благо, мы далеко не уехали.
Возвращаться. Эти слова прозвучали для Тессы как магическое заклинание. Несмотря на леденящую картину с Дашей, сердце её ёкнуло от странной, запретной надежды.
Через полчаса, мокрые и продрогшие, они были уже в своей квартире. Машину, покорно моргавшую аварийкой, обещал забрать знакомый механик, но не раньше вечера, когда дождь утихнет. Поездка на дачу откладывалась как минимум на сутки.
— Вот незадача, — сокрушалась женщина, разогревая чай. — И погода отвратительная, и планы нарушились.
— Ничего, мама, — сказала Тесса, и её голос прозвучал странно живо. — Завтра, может, всё наладится.
Она стояла у окна своей комнаты, глядя на потоки воды, смывавшие с улиц летнюю пыль. Картина с остановки не давала покоя. Но теперь, когда она оставалась в городе, у неё возникло дикое, необъяснимое желание — доказать себе что-то. Узнать что-то.
Дождь начал стихать к вечеру, превратившись в мелкую, нудную морось. После ужина Тесса, сославшись на то, что нужно вернуть книгу Нине (что было правдой), надела дождевик и вышла. Мать смотрела ей вслед тревожно, но отпустила — Нина жила в соседнем доме.
Но Тесса свернула не к Нине. Она пошла туда, где видела их днём. К той самой остановке. Лужи отражали тусклый свет фонарей. Остановка была пуста. Она стояла под тем же козырьком, чувствуя, как с него ей на шею капает холодная вода, и смотрела на дорогу. Безумие. Чистейшей воды безумие.
И тогда она увидела его. Не с Дашей. Один. Он выходил из-за угла соседнего дома, в той же чёрной куртке, с поднятым капюшоном. Он шёл неспешно, курил, и дым смешивался с вечерним туманом. Он шёл прямо к остановке.
Тесса замерла, вжавшись в стену. Он подошёл, не замечая её в тени, прислонился к стене и, затушив сигарету, просто стал смотреть на мокрый асфальт. Они были в трёх метрах друг от друга. Она могла рассмотреть капли дождя на его капюшоне, резкую линию скулы, тень от ресниц. Он был погружён в свои мысли и казался уставшим — той самой усталостью, которая была ему больше к лицу, чем смех на дискотеке.
Она не знала, что делать. Казалось, сама Вселенная дала ей этот шанс, этот дополнительный день, и теперь требовала какого-то действия. Но её сковал страх. Страх увидеть в его глазах безразличие. Страх, что он повернётся и просто уйдёт.
И тогда он сам нарушил тишину. Не поворачивая головы, он сказал хрипловатым, спокойным голосом:
— Стоять тут — верный способ простудиться. Или тебе нравится мокнуть?
Он знал. Он чувствовал её присутствие. Тесса оторвалась от стены, сделала шаг вперёд, в свет фонаря.
— Я... — голос её сорвался. — Я не думала, что ты здесь.
Он медленно повернул голову. Его зелёные глаза под капюшоном были тёмными, нечитаемыми.
— Я часто здесь, — сказал он просто. Потом его взгляд скользнул по её дождевику. — Уезжала?
— Машина сломалась. Вернулись.
Он кивнул, будто это было самой обычной новостью.
— Повезло. Дороги сейчас — говно. — Он помолчал. — Видел тебя днём. В машине.
Сердце Тессы упало.
— Да, — тихо сказала она. — Я видела вас.
Он снова кивнул, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на усмешку.
— Держались за руку. Я знаю. Она... когда нервничает, так делает. Боится грозы, как ребёнок. — Он сказал это без особой нежности, просто как констатацию факта. Но для Тессы эти слова стали глотком воздуха. Это не было «мы вместе». Это было «она боится, я дал руку».
— А ты? Боишься? — спросила она, сама удивляясь своей смелости.
Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде удивления.
— Я? — он хмыкнул. — Я боюсь другого. — Он не стал уточнять, чего. Снова наступила тишина, но теперь она была другой — насыщенной, напряжённой. — Завтра уедешь?
— Не знаю. Если починят машину.
— Уедешь, — сказал он с такой уверенностью, что ей стало обидно. Как будто для него это не имело значения.
— А тебе всё равно? — вырвалось у неё, и она тут же пожалела.
Он резко выпрямился, снял капюшон. Дождь тут же засеребрил его тёмные кудри.
— Всё равно? — он повторил её вопрос, и в его голосе впервые прозвучала не сдержанность, а какая-то внутренняя ярость, направленная, казалось, не на неё, а на обстоятельства. — Ты поставила метку. Не в почтовом ящике. В моей башке. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Как будто ищешь в моих гладах то, чего там нет. — Он сделал шаг вперёд, и теперь они были совсем близко. Он смотрел на неё так, будто пытался разгадать сложнейший шифр. — Ты не из этого мира, барышня. Ты уедешь на свою дачу, потом в свой институт, в свою чистую жизнь. А я останусь тут. В дожде. И это правильно. Это и есть «всё равно». Потому что по-другому не бывает.
Он говорил жёстко, почти грубо, но в его словах не было злобы. Была горечь. Горькая правда человека, который видит стену между мирами и знает, что её не преодолеть.
— А если я не хочу, чтобы было «всё равно»? — прошептала она.
Он засмеялся коротко, беззвучно.
— Не хочешь... — он покачал головой. — Желания тут не при чём. — Он посмотрел на неё ещё секунду, потом резко повернулся. — Иди домой. Мокнешь. И не болей.
И он ушёл. Быстро растворился в вечерней мгле и мороси, не оглядываясь. Тесса стояла, чувствуя, как дождь просачивается под воротник, и повторяла про себя его слова. «Желания тут не при чём». Но он был неправ. Её желание остаться здесь, в этом городе, в этом дожде, рядом с этой неразгаданной тайной по имени Валера, было теперь сильнее всего. Сильнее страха, сильнее картинки с Дашей, сильнее разумных доводов матери.
Она медленно пошла домой. На душе было и тяжело, и странно легко. Он был жив. Он был настоящий. Со своей болью, своими правилами, своей странной, суровой заботой
«Иди домой. Не болей». И он не был безразличен. Его вспышка, его слова о «метке» это доказывали.
Дома она сняла мокрый дождевик. Мать спала. Отец в гараже с механиком. В тишине квартиры она достала из сумки его серый свитер, накинула на плечи. Он был огромным, пахнущим им, и в нём было невероятно тепло.
На следующее утро небо очистилось, светило солнце. Механик починил «Москвича» — проблема оказалась пустяковой. Родители снова засуетились, готовясь к отъезду. Но Тесса подошла к матери и сказала то, что обдумывала всю бессонную ночь:
— Мама, я... я не хочу ехать на всё лето. Мне нужно здесь. Повторять материал. И... я обещаю тебе, буду осторожна. Совсем. Я буду только дома и у Нины.
Клерети Эдуардовна смотрела на неё долго и внимательно. Видимо, что-то в глазах дочери — новая решимость, взрослая серьёзность — заставило её отступить.
— Ты уверена, Тэсс?
— Абсолютно. Я не могу сейчас уехать.
Мать вздохнула, обняла её.
— Хорошо. Оставайся с бабушкой. Но помни своё обещание.
«Москвич» уехал на дачу без неё. Тесса стояла в том же дворе, под тем же клёном, и смотрела, как машина скрывается за поворотом. Она осталась. Не из-за него. Из-за себя. Из-за чувства, что её место сейчас здесь. У судьбы были свои планы, и гроза была лишь первым актом. Теперь, когда дорога была свободна, предстояло узнать, что будет в следующем. Она посмотрела на подъезд тёти Люды. Он был там. Где-то там. И она была здесь. И дождь кончился.