Глава 4.
Утро после дискотеки наступило тихое, солнечное и... непривычно лёгкое. Тесса проснулась с чувством, будто внутри у неё порхают бабочки. Она лежала, глядя в потолок, и в памяти всплывали обрывочные кадры: вспышки стробоскопа, грохот басов, его улыбка, освещённая неоновым светом, тёплый голос в наушниках: «Пусть наступит». Она улыбнулась сама себе, потянулась и встала с кровати. Кассета лежала на магнитофоне, как материальное доказательство того, что вчерашний вечер не был сном.
Выходя во двор за хлебом, она невольно огляделась. Двор был пуст и безмятежен. Никакого Валеры, никаких намёков на его присутствие. На скамейке мирно грелась на солнце рыжая дворовая кошка Мурка. И от этой обыденности стало даже немного странно — будто два мира, вчерашний шумный и сегодняшний тихий, никак не стыковались.
Но мир всё-таки дал о себе знать. Днём, когда она сидела с книгой (уже не Цветаевой, а того самого Хемингуэя, подаренного им), на лавочку рядом присела Даша. Она была в простых джинсах и полосатой футболке, её рыжие кудри были собраны в небрежный пучок.
— Привет, — улыбнулась она, и улыбка была такой же открытой, как вчера. — Отдыхаешь?
— Привет, — ответила Тесса, слегка напрягаясь. — Да, читаю немного.
— Хемингуэй, — кивнула Даша на книгу. — Классика. Валера любит. Говорит, у Хемингуэя всё просто и честно, как в жизни. Хотя, — она задумчиво прикусила губу, — жизнь, по-моему, куда сложнее.
Тесса была удивлена. Она не ожидала, что Даша, эта весёлая, жизнерадостная девчонка с дискотеки, будет рассуждать о книгах.
— А ты читала? — спросила она.
— «Старика»? Конечно. Заставил, — Даша лукаво подмигнула. — Он у нас, знаешь ли, не только кулаками умеет работать. Иногда и мозгами. Редко, но метко.
Они помолчали. Было тихо, только шуршали листья.
— Вчера было здорово, — сказала Даша, глядя куда-то вдаль. — Он давно так не отдыхал. Не думал ни о чём, кроме музыки и... ну, хорошей компании. Спасибо.
— За что? — удивилась Тесса.
— Не знаю, — честно призналась Даша, пожимая плечами. — Просто чувствую, что ты как-то... повлияла. Он на тебя смотрел, и в глазах у него было что-то спокойное. Не часто такое бывает. Обычно он либо на взводе, либо уставший до чёртиков.
Тесса не знала, что ответить. Её смущала такая откровенность почти незнакомого человека.
— Я рада, что ему было хорошо, — осторожно сказала она.
— И мне, — вздохнула Даша, и в её вздохе прозвучала какая-то сложная, взрослая нота. Потом она встряхнула головой, словно отгоняя грустные мысли, и вскочила. — Ладно, не буду тебе мозг пудрить. У меня дела. Увидимся!
Она ушла, оставив после себя лёгкий шлейф дешёвых, но весёлых духов и чувство лёгкого недоумения. Даша оказалась не такой, как её малевали слухи. Она была умной, наблюдательной и... какой-то глубоко одинокой в своей преданности Валере. Тесса вдруг ясно поняла, что Даша любит его. По-настоящему. И это осознание заставило её почувствовать себя немного неловко, почти виновато.
Вечером за ужином мать снова завела разговор о даче.
— Виктор договорился, машина на четверг, — сказала Клерети Эдуардовна, накладывая салат. — Поедем на всё лето, Тэсс. Тебе нужно отдохнуть, набраться сил перед выпускным годом. А здесь такая жара, духота...
Идея, которая раньше казалась спасением, теперь вызывала внутренний протест. Уехать на всё лето? Не видеть двора? Не ловить случайных взглядов? Не ждать, подойдя к почтовому ящику, не найдёт ли она там что-нибудь ещё?
— Мам, а можно... не на всё лето? — робко спросила она. — Мне бы... занятия повторить нужно. И с Ниной договорились...
— Занятия можно взять с собой, — мягко, но настойчиво сказала мать. — А Нина может приехать в гости на выходные. Я волнуюсь за тебя здесь, доченька. Мне неспокойно.
Тесса поняла, что спорить бесполезно. Материнская тревога, подогретая слухами и её собственным странным поведением, взяла верх. Она молча кивнула, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.
После ужина она вышла на балкон. Было темно, во дворе горели фонари. И под одним из них, прислонившись к дереву, стоял Он. Валера. Он был один. Он курил, и дым струйкой поднимался в тёплый воздух. Он не смотрел на её окно. Он просто стоял и смотрел в ночь.
И тогда она, не раздумывая, сделала то, на что никогда бы не решилась раньше. Она тихо щёлкнула защёлкой на балконной двери и вышла. Не в платье, а в простой домашней футболке и шортах, босиком. Она подошла к перилам и тоже стала смотреть в ту же темноту.
Он заметил её движение. Медленно повернул голову. Их разделяло метров двадцать и два этажа. В темноте она не видела выражения его лица, только силуэт и тлеющую точку сигареты. Он смотрел на неё. Долго. Потом поднял руку с сигаретой и сделал ею короткий, резкий взмах в сторону — жест, который мог означать что угодно: «Иди сюда» или «Уходи». Но Тесса поняла его иначе. Как «Я тебя вижу».
Она не двинулась с места. Простояла так ещё несколько минут, чувствуя, как ночной воздух холодит её босые ноги. Потом он бросил окурок, раздавил его кроссовком и, не оглядываясь, ушёл в темноту в сторону своего подъезда.
На следующее утро на её балконе, аккуратно положенный между горшками с геранью, лежал свёрток в простой газете. Внутри была не книга, не кассета. Это был старый, потёртый, но чистый свитер. Оверсайз, тёмно-серый, из мягкой грубой шерсти. Он пах не духами и не табаком. Он пах... ветром. И чем-то ещё, неуловимо знакомым — его запахом, запахом кожи, мыла и той самой прохлады, что веяла от него. К свитеру была приколота обычная канцелярская кнопка, а к ней — крошечный, свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Всего два слова, написанные тем же чётким почерком:
«Чтобы не замёрзла.»
Она прижала свитер к лицу и зажмурилась. Это был не романтический жест. Это была забота. Суровая, мужская, без лишних слов. Забота о том, чтобы она не простудилась, стоя босиком на холодном балконе. Он всё видел. И отреагировал так, как умел.
В среду вечером, за два дня до отъезда на дачу, Марат позвал её и Нину на набережную, где собирались ребята с гитарами. Нина, конечно, согласилась мгновенно. Тесса колебалась. Но мысль, что это может быть последний такой вечер, перевесила.
На набережной у костра сидело человек десять. Горели гитары, кто-то пел негромко. Среди них были и знакомые лица — Зима, Пальто. И Валера. Он сидел чуть в стороне от всех, на разложенной на земле куртке, прислонившись спиной к стволу старой ивы. В руках у него была не гитара, а просто палка, которой он чертил что-то на песке. Он смотрел на огонь, и его лицо в отблесках пламени снова было серьёзным, закрытым.
Тесса и Нина присели на свободное место. Даши не было. Марат принёс им по банке лимонада. Вечер был тёплым, уютным. Пели песни «Кино», «Алисы», что-то своё, дворовое. Валера не пел. Он просто сидел и слушал. Иногда его взгляд находил Тессу, задерживался на ней на несколько секунд и снова возвращался к огню.
Позже, когда костёр начал угасать и компания потихоньку рассасывалась, Тесса отошла к воде, чтобы посмотреть на отражение звёзд в тёмной воде Волги. К ней подошёл Зима. Высокий, молчаливый, он казался тенью Валеры.
— Уезжаешь? — спросил он просто, без предисловий.
Она кивнула, удивлённая.
— На дачу. На всё лето.
Зима что-то обдумал, кивнул в сторону сидящей у дерева фигуры.
— Он знает. — Потом добавил, глядя куда-то поверх её головы: — Не пропадай.
Он ушёл так же тихо, как и появился. Тесса обернулась. Валера смотрел прямо на неё через угасающий костёр. Потом он медленно поднялся, отряхнул куртку и, не сказав ни слова никому, пошёл по тропинке вверх, к городу. Он не попрощался. Он просто ушёл. И в этом его уходе было что-то окончательное.
На следующий день, в четверг, они с родителями грузили вещи в машину. Тесса в последний раз вышла во двор. Он был пуст. Никаких следов, никаких посланий. Как будто всё, что было — её воображение. Только старый серый свитер, который она спрятала на дно своей сумки, напоминал о том, что это не так.