чужая, но моя

Зимние сумерки плотным коконом окутали двор, превращая обычную старую детскую площадку в арену для гладиаторских боев. Снег под ногами скрипел так оглушительно, что каждый шаг казался выстрелом.

Желтый и Вова шли впереди, за ними — их пацаны, готовые в любой момент сорваться в драку. Наташа и Эльвира держались чуть позади, бледные, испуганные, пряча лица в воротники пальто. Турбо шел рядом со мной, и его пальцы так крепко сжимали мою ладонь, что косточки побелели. Он не просто вел меня — он пытался вплавить меня в себя, забрать мой страх, хотя собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Кащей ждал. Он вольготно расположился на капоте своей машины, освещенный тусклым светом единственного работающего фонаря. За его спиной, словно живая стена, стояло около тридцати человек — внушительная, темная масса, от которой веяло угрозой. Он лениво затянулся сигаретой, выпустив облако дыма, которое тут же смешалось с морозным паром, и приложился к бутылке пива.

Увидев нас, Кащей медленно сполз с капота. Движения его были обманчиво плавными, но в глазах горел опасный, лихорадочный огонь.

— Т/и, родная... — его голос, уже порядком охрипший и пьяный, прозвучал надтреснуто. — Ступай ко мне, если хочешь остаться в живых. Иди домой, девочка.

Он сделал пару шагов вперед, и тут его взгляд упал на наши сцепленные руки. Он увидел, как Турбо собственническим жестом чуть подался вперед, прикрывая меня своим плечом, пряча от его взора. Улыбка мгновенно сползла с лица Кащея, сменившись маской безумной, звериной ревности.

— Т/и... — прорычал он, и в этом рыке было столько боли и злости, что я невольно вздрогнула.

Кащей сделал еще один резкий шаг навстречу их толпе, сокращая дистанцию. Его кулаки сжались, а взгляд впился в Турбо, словно он уже представлял, как ломает ему челюсть.

— Послушай меня внимательно, — Кащей заговорил тише, пытаясь вернуть себе подобие спокойствия, но голос предательски дрожал. — Если ты сейчас пойдешь со мной... прямо сейчас, клянусь, ничего не будет. Все останутся в живых. Никакой крови, никакой драмы. Пацаны разойдутся по домам, Турбо твой пойдет своей дорогой. Просто иди ко мне.

Он замер, протягивая ко мне руку — жест, который должен был казаться спасительным, но выглядел как приглашение в клетку.

Я почувствовала, как Валера за спиной напрягся всем телом. Я видела эти тридцать человек за спиной мужа, видела арматуры и тяжелые взгляды. Цена нашей безопасности была проста: я должна была вернуться в тот ад, из которого только что сбежала.

Чувствуя, как я ещё сильнее прячусь за его спину, Валера на секунду повернул ко мне голову. На его обычно хмуром, колючем лице проступила едва заметная, бережная и бесконечно любящая улыбка. В этом мимолётном взгляде не было страха перед тридцатью мужиками — в нём была глубокая, железобетонная уверенность. Он давал мне понять: я тебя не отдам. Ни за что. Даже если этот двор рухнет.

Марат и Вова тоже обернулись, с беспокойством всматриваясь в мое бледное лицо. Убедившись, что я твердо стою на месте и не собираюсь делать шаг навстречу Кащею, братья заметно расслабились. Плечи Адидаса расправились — теперь они знали, за что воюют. За мою свободу.

Жёлтому до безумия не нравилось то, как Кащей яростно разыгрывал спектакль спокойствия. Он демонстративно игнорировал всех присутствующих, обращаясь исключительно ко мне, словно другие пацаны были пустым местом.

— Ты чего на девчонку-то давишь? — нарушил тишину Жёлтый, и на его губах зазмеилась ядовитая, издевательская ухмылка. — Хотела бы она быть с тобой, её бы тут не было. А нас — тем более.

Слова Вадима ударили точно в цель. Маска хладнокровия мгновенно слетела с Кащея. Его лицо исказилось от дикой, удушающей злости, глаза налились кровью. Он тяжело задышал, переводя бешеный взгляд с Жёлтого на Турбо.

Эльвира, видя, что Кащей окончательно выходит из себя и секунды отделяют двор от кровавой бани, не выдержала. Напуганная до полусмерти, она под шумиху быстро перебежала из одной толпы в другую, предательски встав за спину одного из близких друзей Кащея. Она судорожно ловила ртом воздух, прячась от ледяного ветра, и вдруг встретилась взглядом с Валерой.

Турбо смотрел на неё в упор. В его глазах не было злости — только глухое, выжигающее разочарование. Эльвира смотрела на парня, с которым была вместе больше пяти лет, которого знала наизусть... и понимала, что только что собственными руками сделала всё, чтобы его сломать и уничтожить. И пути назад уже не было.

Кащей заставил себя отвести взгляд от Жёлтого. Он снова посмотрел на меня, и в его голосе, сквозь хрип и злость, просочилась отчаянная, почти жалкая мольба.

— Т/и... давай мы всё-таки отойдем и поговорим. Нормально. По-человечески, — твердил он, упрямо пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Тебе же сказали — никуда она не идёт, — жёстко перебил его Вова.

Адидас шагнул чуть вперёд, перекрывая меня собой. Он смотрел прямо на Кащея — на человека, который когда-то давно привёл его на эту улицу, вывел в люди и научил пацанским законам. Вове было больно видеть, во что превратился его бывший старший, но его взгляд оставался твёрдым и уверенным. Мосты были сожжены.

Кащей медленно обвёл взглядом толпу за своей спиной, а затем снова посмотрел вперёд. В его воспалённом мозгу наконец сложилась вся картина, и это осознание выжгло его изнутри дотла. Он проиграл. Проиграл абсолютно во всём. Он видел надменное, уверенное лицо Вовы, который больше не признавал в нём лидера. Видел, как Турбо крепко, собственнически держит за руку меня. И, что было самым горьким предательством, за спиной Жёлтого — чужака, злейшего врага из другой группировки — стояли его собственные универсамовские пацаны.

Внутри Кащея лопнула последняя струна, сдерживавшая остатки разума. С диким звериным рыком он резко подался вперёд и наотмашь ударил Вову в челюсть.

Этот удар послужил детонатором. Оглушительный, испуганный крик Наташи и яростный рёв толпы в одно мгновение подняли весь заснеженный двор на уши. Тридцать человек с обеих сторон сцепились в глухом, беспощадном махаче.

Валера среагировал мгновенно. Он рванул на себя Наташу, силой поставив её рядом со мной, и закрыл собой нас. Из-под полуопущенных ресниц он лихорадочно оценивал обстановку и видел: большинство парней из толпы Кащея прорывались сквозь защитный кордон, целясь исключительно в него. Он был их главной мишенью. Ему хотели оторвать голову прямо здесь.

Драка закипела жёсткая, грязная и оглушительно громкая. В этой суматохе, среди летящих ударов, криков, глухого стука кастетов и хруста ломающихся костей, разобрать что-либо было практически невозможно. Всё смешалось в одну серую массу.

Вдруг из этого хаоса вынырнул один из близких друзей Кащея. Пользуясь тем, что внимание Турбо отвлечено на троих нападавших, он под шумок подлетел ко мне, мёртвой хваткой вцепился в мое предплечье и попытался утащить в сторону кащеевских машин. Я испуганно вскрикнула, пытаясь вырваться.

— И далеко собрался? — раздался надтреснутый, но твёрдый голос Вовы.

Адидас, с разбитой бровью, из которой по щеке текла тёмная кровь, вырос прямо перед парнем. Тот явно не ожидал увидеть кого-то за своей спиной и на долю секунды замешкался, ослабив хватку.

Этого времени хватило. Шустрый и юркий Марат мгновенно налетел сзади, запрыгнув парню на спину и намертво зажав его горло в удушающем приёме. Они с грохотом повалились в сугроб, и драка вокруг них закрутилась с новой, ещё более свирепой силой.

Жёлтый, отбиваясь от двоих кащеевских «старших», тяжело дышал. Он быстро окинул взглядом двор и понял: они в меньшинстве. Их пацанов медленно, но верно зажимали в кольцо и просто запинывали в снегу. Силы были неравны, и исход этой бойни без радикальных мер был предрешён.

Вадим резко отступил назад, засунул руку во внутренний карман куртки и выхватил пистолет. Вскинув оружие, он целился исключительно в Кащея. В других стрелять не было смысла — нужно было убрать вожака, чтобы остановить это стадо.

Грохнул оглушительный, раскатистый выстрел, эхом отозвавшийся от бетонных стен пятиэтажек.

Этот звук подействовал как ледяная вода. Все мгновенно замерли. Время будто остановилось. Пацаны, только что готовые убивать друг друга, застыли в тех позах, в которых их застал выстрел. Все лихорадочно бегали глазами по двору, пытаясь понять, в кого полетела пуля, и кто сейчас упадёт на окровавленный снег.

И в этой звенящей, мёртвой тишине, прежде чем кто-то успел сделать следующий вдох, издалека донёсся пронзительный, нарастающий вой сирен. Милиция. Соседи, уставшие от криков и грохота под окнами, всё-таки вызвали наряд. Сине-красные блики уже начали робко скользить по обледенелым веткам деревьев на въезде во двор.

Кащей покачнулся, его лицо удивлённо вытянулось. Он сделал шаг назад, хватаясь за грудь, и тяжело рухнул на белый, пушистый снег. Под его телом мгновенно начала расползаться тёмная, горячая кровавая лужа, окрашивая зиму в цвет смерти.

Жёлтый стоял неподалёку с абсолютным, почти пугающим равнодушием. Спокойно, без лишней суеты он достал из кармана куртки платок, тщательно протёр рукоятку пистолета, стирая отпечатки пальцев, и небрежным движением зашвырнул оружие подальше в сугроб под кусты.

Я в оцепенении смотрела на Кащея. Он кряхтел, давился кровью, но его стекленеющие глаза были упрямо прикованы только ко мне. Он не отводил взгляда, будто пытался забрать мой образ с собой в темноту. В этот момент сквозь расступающуюся толпу к нему подошёл его близкий друг — Бык. Лицо Быка было бледным. Словно в замедленной съёмке, он разжал пальцы, и на окровавленный снег с глухим стуком упал длинный нож.

Я медленно, ещё ничего не понимая, перевела взгляд по траектории падения ножа... и мое сердце пропустило удар.

Валера стоял чуть поодаль. Он качался из стороны в сторону, а его ладонь была намертво прижата к животу. Сквозь его пальцы, окрашивая куртку в бурый цвет, толчками хлестала кровь.

Я сразу всё поняла. В этой проклятой бойне серьёзно раненных было двое: мой «муж» и мой любимый. Кащей и Турбо.

— Валера! — сорвавшись на истошный крик, я бросилась к нему.

Я подбежала к нему в самый последний момент, когда его ноги окончательно подогнулись. Я крепко обхватила его за плечи, принимая на себя весь его вес, и медленно опустилась вместе с ним на колени, не давая ему упасть лицом в грязь и снег.

Кащей, чувствуя, как липкий холод сковывает тело, а веки становятся невыносимо тяжёлыми, видел это. Он лежал с пулей в груди, умирая на холодном пустыре, пока я держала в объятиях другого. Турбо проткнули ножом, но я была с ним. Это была последняя картина, которую Кащей унёс с собой перед тем, как его глаза закрылись окончательно.

Сирены взвыли прямо под окнами. Двор озарился тревожными сине-красными бликами. Толпа мгновенно начала разбегаться в рассыпную — пацаны прыгали через заборы, щемились в тёмные переулки, бросая раненых. Милиционеры выскакивали из «бобиков», скручивая всех, до кого могли дотянуться. Половине парней уйти так и не удалось.

Я громко, навзрыд рыдала. Я прижимала Валеру к себе, пачкая лицо и руки его горячей кровью, и кричала пробегающим мимо сотрудникам:

— Пожалуйста! Скорую! Он умирает! Помогите ему!

Но у милиции была другая цель. Для них они были просто стаей уличных бандитов, устроивших кровавую поножовщину. Наряд интересовал только захват и конвоирование преступников, спасать жизни раненым подонкам в их планы не входило. Меня грубо отпихнули в сторону, приказывая лечь на землю.

— Всё, тише... тише, маленькая... — раздался слабый, хриплый голос Валеры.

Он с трудом приподнял свободную руку, пытаясь коснуться моей заплаканной щеки, чтобы хоть как-то успокоить.

— Просто царапина... — прошептал Турбо и выдавил из себя слабую, кривую улыбку, хотя сам краем глаза смотрел на то, как сквозь его пальцы на снег безостановочно капает густая, тёмная кровь.

Холодный металл наручников больно впился в запястья, вырывая меня из состояния заторможенности. Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор этой долгой, кровавой ночи. Я едва приподняла голову, лежа лицом в землю, чувствуя, как колючий снег обжигает лицо.

Рядом, не пытаясь сопротивляться, на землю медленно опустился Вова. Адидас лежал смирно, глядя перед собой остекленевшим взглядом. Он видел, как двоих сотрудников скручивают брыкающегося Марата, и понимал — бежать некуда. Универсам сегодня перестал существовать в том виде, в каком они его знали. Турбо, истекающий кровью у меня на руках, был живым доказательством того, что эта битва проиграна всеми сторонами.

В этом хаосе, среди лая собак, криков и мигалок, я заметила Жёлтого. Он единственный не лежал в снегу. Вадим уверенно, почти по-хозяйски, подошёл к одному из высокопоставленных сотрудников. В свете фар его лицо казалось высеченным из камня. Он что-то быстро и тихо говорил офицеру, властно указывая пальцем сначала на меня, а затем на застывшую в стороне Наташу. Было видно, что он не просто договаривается — он диктует условия, и милиция, на удивление, слушала его, не перебивая.

Я смотрела на него с ужасом, вспоминая его слова: «Ничего личного, просто бизнес». Сейчас этот бизнес вершился на их глазах.

Жёлтый мимолётно, коротким кивком указал в сторону раненого Турбо. Двое милиционеров тут же подскочили к Валере. Они грубо, не заботясь о его ране, подхватили его и поволокли к стоявшей в стороне гражданской машине, не имевшей опознавательных знаков.

— Куда?! Куда вы его повезли?! Ему помощь нужна! — истошно закричала я, пытаясь рвануться вслед за ними, но наручники натянули руки назад, заставляя меня снова упасть на колени.

Я видела, как Турбо, уже почти потерявший сознание, из последних сил повернул голову в мою сторону. Его губы что-то беззвучно прошептали, прежде чем его буквально забросили на заднее сиденье и машина сорвалась с места, исчезая в темноте дворов.

Остальных парней — побитых, окровавленных, с разбитыми надеждами — начали грубо паковать в тесные «воронкѝ». Мой мир окончательно разлетелся на куски. Я осталась на коленях в окровавленном снегу, глядя вслед уехавшей машине и чувствуя на себе пристальный, торжествующий взгляд Жёлтого, который только что забрал всё под свой контроль.

На Наташу наручники надевать не стали. Она стояла чуть поодаль под присмотром одного из милиционеров, содрогаясь от безмолвных рыданий. Её всю трясло мелкой, непрекращающейся дрожью, а взгляд был пустым — от пережитого ужаса она не могла вымолвить ни слова.

— Сейчас сядешь в машину, и тебя отвезут домой! — Жёлтый грубо ухватил ее за локоть, силой волоча её к стоявшему неподалёку милицейскому «бобику».

— Нет! Не поеду я без Т/и! — вдруг истошно закричала Наташа, вырываясь из его железной хватки. — Да отпусти же ты меня, Вадим!

Жёлтый резко остановился. На его лице проступила свирепая, тёмная злость. Он устал от девчоночьих истерик за эту ночь. Не тратя времени на уговоры, он хмуро переглянулся с двумя оставшимися рядом милиционерами и коротко кивнул им в сторону сестры. Те сработали без лишних слов: бесцеремонно перехватили Наташу под руки и, несмотря на её крики и сопротивление, запихали на заднее сиденье машины, захлопнув дверь.

— Всё, мужики, спасибо. Буду должен, — Жёлтый пожал руку старшему лейтенанту, давая понять, что разговор окончен.

Милиционеры уже собирались садиться в свои машины, как Вадим вдруг скользнул взглядом по мне, которая всё ещё сидела на коленях в снегу.

— А, стоять... Наручники с неё снимите, — небрежно бросил он.

Один из сотрудников вернулся ко мне. Он грубо рванул меня за запястья вверх, заставив подняться на ноги, и с резким металлическим скрежетом отстегнул замки.

— Нельзя полегче быть? — хрипло выговорила я, морщась от боли и растирая покрасневшую, содранную кожу на запястьях, где остались глубокие следы от железа.

Милиционер ничего не ответил. Хлопнули двери последних спецмашин. Под истошный вой угасающих сирен патрули покинули засыпанный снегом двор, увозя с собой арестованных пацанов и рыдающую Наташу.

Во дворе мгновенно воцарилась удушающая, звенящая тишина. Снег вокруг был истоптан, перепачкан грязью и густо залит кровью — там, где лежал Кащей, и там, где осел на землю Валера. Я осталась стоять посреди этого пепелища один на один с Жёлтым.

Я медленно повернула к нему голову. По моим щекам всё ещё катились горячие слёзы, оставляя дорожки на испачканном лице.

— Ничего сказать не хочешь? — отчаянно, едва слышно прошептала я, глядя на человека, который только что хладнокровно вершил чужие судьбы. Мне нужно было знать, куда увезли Вову и Марата, тем более Валеру, выживет ли он, и что теперь будет с мной самой.

Жёлтый молча достал из кармана пачку сигарет, выудил одну и чиркнул зажигалкой. Тёплый огонёк на секунду выхватил из темноты его холодное, абсолютно спокойное лицо. Он глубоко затянулся, выпустив струю дыма в морозный воздух, и даже не посмотрел на меня.

— В машину садись, — коротко и грубо отрезал он, кивнув в сторону своей «девятки».

Жёлтый привёз меня обратно в «Снежинку». Кафе в этот поздний час выглядело мрачным и пустым, лишь в глубине зала горело несколько тусклых ламп. Едва мы вошли, Вадим собрал вокруг себя оставшихся парней. Его голос звучал жёстко и безапелляционно.

— Живо по району, — скомандовал он, обводя своих людей тяжёлым взглядом. — Добить всех, кто был с Кащеем и кому удалось сегодня соскочить от ментов. Чтобы к утру ни одной кащеевской крысы в городе не осталось. Всё ясно?

Парни хмуро кивнули и быстро покинули заведение. Я стояла у стойки, обхватив себя руками. На все мои робкие вопросы о том, что с пацанами, где Вова и Марат, жив ли Валера, Жёлтый упорно молчал, игнорируя мое присутствие так, словно я была предметом мебели.

Внезапно в тишине кафе оглушительно зазвонил стационарный телефон за барной стойкой. Я вздрогнула. Вадим неторопливо подошёл к аппарату и снял трубку. Он слушал недолго, его лицо оставалось непроницаемой маской.

— Я знаю, что он скончался, — холодно произнёс Жёлтый в трубку. — Это было очевидно. С таким ранением не живут. Похороните, как положено, за счёт общака, чтобы вопросов не было.