чужая, но моя

Я сделала медленный, неуверенный шаг вперёд. Мои ноги были словно ватные, голова кружилась, а перед глазами плыли тёмные круги. Я робко, едва касаясь кончиками пальцев, положила ладонь на кожаный рукав куртки Желтого. Я смотрела на Вадима снизу вверх таким потерянным, измученным взглядом, будто была готова прямо сейчас рухнуть перед ним в обморок.

— Это про Кащея, — тихо произнёс он, не дожидаясь моего немого вопроса. Голос его звучал ровно, безжизненно.

У меня перехватило дыхание. Кащей мёртв. Но сейчас мое израненное сердце билось только ради одного человека.

— А Валера?.. — дрожащим, едва различимым шёпотом выдавила я из себя. — С ним что?..

Жёлтый посмотрел на мое бледное лицо, на искусанные, разбитые губы и медленно убрал мою руку со своего рукава.

— Давай сначала разберёмся с тем, что мне было обещано, — его голос стал глубже, в нём отчётливо прозвучал опасный намёк. — А потом я отвечу на все твои вопросы.

Мы молча прошли в маленький полумрак кабинета кафе. Дверь за нами закрылась, отрезая от остального мира. Я боязливо, сжавшись в комок, опустилась на край потрёпанного дивана. Мне казалось, что стены этой комнаты медленно сдвигаются, лишая меня кислорода.

Вслед за мной вошёл Вадим. Он остановился прямо передо мной, возвышаясь тёмной, массивной фигурой. Он видел, как сильно меня трясёт, как судорожно вздымается моя грудь от безмолвных рыданий, но его лицо оставалось бесстрастным.

— Ну, раздевайся, — негромко произнёс он.

В комнате повисла удушающая тишина. Я зажмурилась на секунду, собирая в кулак последние остатки воли, а затем медленно поднялась с дивана. Мои руки ходили ходуном. Пальцы онемели от холода и страха. Я робко потянулась к воротнику своей блузки, нащупала первую пуговицу и с трудом расстегнула её. Затем вторую. Мои движения были мучительно медленными, рваными.

Жёлтый стоял неподвижно. Он слегка прищурился, внимательно, цепко наблюдая за каждым моим жестом, за тем, как обнажается моя бледная шея, и как сильно дрожат мои плечи.

Когда я потянулась к третьей пуговице, готовая окончательно сдаться, Вадим вдруг сделал шаг вперёд и перехватил мои запястья.

— Ладно, Т/и... это ни к чему, — негромко сказал он.

Я замерла, испуганно распахнув глаза. Жёлтый медленно отпустил мои руки и сам потянулся к моей блузке. Но вместо того, чтобы раздеть, его пальцы аккуратно, бережно застегнули обратно те пуговицы, которые я успела распустить.

— Ты девчонка хорошая, — тихо заговорил Вадим, глядя мне прямо в глаза. В его голосе больше не было той хищной ухмылки — только странная, почти старческая усталость человека, умудрённого горьким опытом улиц. — Но понимать должна... Прежде чем что-то обещать в этом мире, нужно быть уверенной, что сможешь это выполнить. Назад дороги не бывает, Т/и.

Он поднял руку и тёплым, шершавым большим пальцем аккуратно стёр горячую слезу, которая медленно катилась по моей бледной щеке.

— Будь на моём месте кто-то другой, так бы и взял тебя прямо здесь, — добавил Жёлтый, и в его глазах промелькнула тень прежнего дворового Вадима, который когда-то давно обещал оберегать меня. — Не посмотрел бы ни на твои дрожащие руки, ни на заплаканные глаза. Поняла меня?

Я судорожно кивнула, чувствуя, как вместе с новой волной слёз из неё выходит тот дикий, удушающий страх, который сковывал её последние несколько часов.

— Вадим... — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. — Так что с Валерой?

В моих глазах, расширенных и застывших, плескался целый океан чувств: отчаянная надежда на чудо и ядовитые сомнения. Я всё ещё не до конца верила, что Жёлтый — человек, привыкший только брать, — действительно мог искренне помочь ему.

— Позже узнаешь, — бросил Жёлтый, резко развернувшись. Он вышел из кабинета, его тяжёлые шаги гулко отдавались в пустом зале кафе.

— Позже — это когда? — я выбежала следом, почти спотыкаясь, и мёртвой хваткой вцепилась в его рукав.

Жёлтый остановился, медленно повернул голову и посмотрел на мое бледное, исплаканное лицо. В его взгляде больше не было льда, только странная, давящая тяжесть.
— Когда успокоишься! — отрезал он, но на этот раз в его грубости слышалась не злость, а какая-то странная забота.

Он молча пошёл за барную стойку, звеня посудой. Вскоре передо мной появилась кружка горячего, крепкого чая. Вадим жестом велел мне сесть за стол, а сам опустился напротив.

Наступила длинная, звенящая тишина. Жёлтый долго молчал, глядя в одну точку. В его голове роились мысли, которые пугали его самого. Там, во дворе, среди ледяного ветра, криков и крови, он увидел нечто, что не укладывалось в его привычную картину мира. Среди озлобленной толпы, живущей по суровым законам пацанских понятий, я и Турбо показались ему единственными, кто был по-настоящему живым. Наши чувства были такими искренними и чистыми, что на секунду отодвинули на задний план всю грязь и жестокость улиц. Вадим вдруг остро почувствовал: если бы не эти проклятые «законы», всё могло бы быть иначе.

Я смотрела на задумчивого Вадима, и в моем сознании, словно старые фотографии, начали всплывать обрывки из детства. Я вспомнила того, прежнего Вадима. Как он постоянно подшучивал над нами с Наташей, когда мы, ещё совсем девчонки, секретничали в углу. Как он, ворча и делая вид, что ему это неинтересно, помогал им разбираться с трудными задачками из домашнего задания. Как он, не раздумывая, бросался на защиту, когда местные хулиганы смели нас задирать.

Затем мои мысли переметнулись к Вове и Марату. Маратка, такой шумный и верный... И Вова. Адидас всегда был для меня кем-то большим, чем просто друг. Он был старшим братом — не по крови, а по самой сути, по духу. Он чувствовал мое состояние без слов, всегда знал, когда мне больно или страшно.

И сейчас, сидя в полумраке кафе, я ощутила невыносимый груз вины. Я понимала: это я привела всех этих людей к краю пропасти. Из-за моих чувств к Валере пролилась кровь, из-за меня Кащей лежит в морге, а Вова с Маратом сейчас, возможно, за решёткой. Я подставила их всех под удар.

Но, заглядывая внутрь себя, я понимала и другое: по-другому я поступить не могла. Любовь к Валере была для меня не выбором, а единственным способом выжить в этом холодном, сером мире. Я готова была заплатить эту цену, какой бы страшной она ни была.

— Пей чай, — негромко прервал мои мысли Жёлтый, и в его голосе прозвучало что-то похожее на прежнего Вадима из моего детства.

Прошло около двух часов. Чай в моей кружке уже давно остыл, но я продолжала сжимать её пальцами, пытаясь согреться. Оглушающий, парализующий страх постепенно отступал, сменяясь глухой, изматывающей усталостью. В «Снежинке» царила полумрак и тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов.

Вдруг со стороны главного входа донеслись тяжёлые, шаркающие шаги. Несколько человек уверенно шли по коридору.

Я испуганно вздрогнула и резко приподняла голову, уставившись на Жёлтого. Тот даже бровью не повёл — он спокойно сидел напротив меня, лениво покачивая в бокале янтарный коньяк и делая неторопливый глоток. Его абсолютное хладнокровие немного утихомирило панику в груди девушки.

Дверь в зал распахнулась.

Я замерла, не веря собственным глазам. На пороге появились Вова и Марат. Они бережно, с двух сторон придерживали Валеру. Тот выглядел бледным, измученным, на лбу выступила испарина, а двигался он с видимым трудом, едва переставляя ноги. Но он был жив. На его животе под расстёгнутой курткой белели чистые медицинские бинты.

— О боже мой!.. — вырвалось из моей груди.

Сердце сделало бешеный кувырок. Из глаз хлынули новые слёзы — на этот раз чистой, неразбавленной радости. Я сорвалась с места, едва не опрокинув стул, и в несколько шагов преодолела расстояние между нами.

Вова и Марат осторожно подвели Валеру к ближайшему столу и усадили на стул. Турбо шумно выдохнул, откидываясь на спинку, но как только я оказалась рядом, его лицо преобразилось. Он натянул свою привычную, чуть дерзкую улыбку — ту самую, которую я так любила. Он изо всех сил старался казаться бодрым, лишь бы я перестала платить слезами за этот бесконечный день.

Валера перехватил мои ладони, сжимая их в своих руках так крепко, как только позволяли ему оставшиеся силы.

— Ну вот, только успокоилась — и опять рыдать, — раздался сзади негромкий, хрипловатый голос Жёлтого.

Вадим смотрел на нас, и на его лице играла непривычно добрая, мягкая улыбка. В этот момент в нём не было жестокого авторитета Дом Быта — перед нами снова стоял тот самый парень из детства, который умел сопереживать.

Я обернулась на него. Быстро вытерев слезы рукавом блузки, я сделала шаг к Вадиму. Всё то отвращение, страх и обида, что я испытывала к нему пару часов назад, бесследно растворились в чувстве безграничной благодарности. Он сдержал слово. Он спас мой мир, не разрушив меня саму.

— Спасибо тебе, Вадим... — тихо, но со всей искренностью сказала я.

Сделав ещё шаг, я крепко, до боли обняла его, утыкаясь носом в жесткую ткань его куртки. Жёлтый на секунду замер от неожиданности, а затем медленно опустил руку мне на спину, слегка приобнимая в ответ.

— Ладно тебе, иди уже к своему бойцу, — негромко усмехнулся Вадим, легонько похлопав меня по плечу. — А то он на меня сейчас так смотрит, будто зарезать готов.

Дорога до дома Вовы и Марата прошла в полусонном, выматывающем молчании. Фары «девятки» Жёлтого послушно разрезали ночную темень знакомых дворов. Валера полулежал на заднем сиденье, его голова покоилась на моих коленях, а я легонько перебирала его отросшие волосы, всё ещё не веря, что худшее позади.

Машина мягко затормозила у подъезда Вовы и Марата. Двери тихо хлопнули, впуская в тёплый салон морозный ночной воздух. Я аккуратно переложила голову задремавшего Валеры на мягкое сиденье и вышла на улицу, чтобы проводить парней.

Я остановилась на припорошённом снегом асфальте, кутаясь в пальто, и посмотрела на уставших, но облегчённо улыбающихся братьев.

— Спасибо... за всё, — тихо сказала я, и на моем измученном лице наконец-то появилась едва заметная, но тёплая и искренняя улыбка.

Вова сделал шаг навстречу. В его глазах, всегда таких серьёзных и сосредоточенных, сейчас светилась неподдельная нежность.

— Это самое малое, что мы могли сделать, — мягко ответил он.

Адидас тепло усмехнулся и, совсем как в нашем беззаботном детстве, по-простому, по-мальчишески слегка провёл согнутым указательным пальцем по кончику её носа. Я невольно шмыгнула носом и тихонько рассмеялась.

— Ты же знаешь, сестрёнка... — добавил Вова, прижимая меня к себе и крепко обнимая, — если дело касается тебя, весь мир подождёт.

Я уткнулась лбом в его надёжное плечо, чувствуя, как последние осколки пережитого за день страха окончательно осыпаются. Вова всегда был моей защитой, моей нерушимой скалой.

— А ты чё как истукан встал? — вдруг с добрым смехом спросил Вова, глядя поверх моего плеча на Марата. Марат топтался чуть поодаль, засунув руки в карманы куртки и смущённо улыбаясь, будто стеснялся нарушить этот момент. — Будто не при делах вообще!

Вова, не выпуская меня из объятий, длинной рукой дотянулся до Марата и за капюшон шутливо притянул его к нам.

Марат картинно заворчал для приличия, но тут же крепко обхватил меня руками, утыкаясь в мою макушку. Мы стояли посреди тихого зимнего двора — три человека, выросшие на одной улице, связанные не кровью, но чем-то гораздо более крепким и вечным. И в этот момент я точно знала: пока мы есть друг у друга, мы справимся со всем.

Наши тихие, полные облегчения объятия прервал резкий, требовательный гудок машины Жёлтого. Вадим нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, напоминая, что ночь ещё не закончилась и раненому Турбо нужен покой.

Я нехотя отстранилась от братьев, напоследок сжав руку Вовы, и быстро вернулась в салон «девятки». Через несколько минут машина уже тормозила у моего подъезда.

Подниматься на этаж было тяжело. Валера опирался на мое плечо, стискивая зубы при каждом шаге, чтобы не застонать от пронзительной боли в животе. Я крепко прижимала его к себе, практически неся на себе его вес, и шептала ласковые, успокаивающие слова в самое ухо.

Едва мы подошли к двери квартиры, она распахнулась. Бабушка, не спавшая всю ночь, тут же бросилась навстречу.

— Моя дорогая... живая! — тихо шептала Лидия Ивановна, со слезами на глазах прижимая меня к себе. Но тут же её взгляд упал на бледного, согнувшегося Валеру. — О Господи, сынок... Что же это? Заводи его быстрее, заводи!

Я вместе с бабушкой поспешили в комнату, чтобы поскорее подготовить постель, расстелить чистое бельё и достать лекарства.

Валера остался стоять на лестничной площадке, тяжело привалившись к стене. Жёлтый стоял напротив, засунув руки в карманы куртки. Он молча разглядывал Турбо. В его глазах читалось глухое, но искреннее уважение. Этот пацан не сдался, не побежал, не отдал свою девчонку Кащею и выдержал удар Быка. Жёлтый ценил такую преданность.

Вадим сделал шаг вперёд и протянул Валеру руку для пожатия.

Турбо посмотрел на протянутую ладонь с глубоким недоверием и затаённой обидой. В его голове всё ещё набатом била мысль о том, какую цену мне пришлось заплатить за его спасение. Мысль о том, что Жёлтый прикасался ко мне, выжигала всё изнутри.

— За помощь спасибо, — хрипло, но твёрдо сказал Валера, глядя Жёлтому прямо в глаза. Он старался говорить без лишней грубости, но скрывать своего отношения не собирался. — Но ручкаться я с тобой не буду.

Жёлтый понимающе усмехнулся. Он сразу раскусил, какая именно мысль гложет раненого пацана.

— Не трогал я твою девку, — спокойно и веско произнёс Вадим. — Твоя она. Чистая.

Валера мгновенно вскинул голову. Его взгляд, полный боли и сомнений, упёрся в лицо Жёлтого, пытаясь отыскать там ложь. Но Вадим смотрел прямо и открыто.

Тяжёлый груз, давивший на плечи Турбо сильнее любой раны, наконец рухнул. В глазах Валеры промелькнуло такое бешеное облегчение, что он на секунду даже забыл о боли в боку. Он уверенно протянул руку вперёд и крепко, до хруста в суставах, пожал ладонь Жёлтого. Это было мужское рукопожатие — без лишних слов, полное взаимного уважения.

— Бывай, Турбо, — тихо бросил Жёлтый, развернулся и стал спускаться по ступенькам.

Эта ночь прошла для нас совершенно по-особенному.

В квартире пахло лавандой, мятным чаем и мазями. Когда суета улеглась, и бабушка ушла к себе, я тихонько скользнула в комнату к Валере и прилегла рядом на самый край кровати, боясь задеть его бинты.

Валера осторожно повернулся на бок, превозмогая слабую боль, и притянул меня к себе. Его сильные, горячие руки бережно обняли меня за талию, утыкаясь лицом в мои мягкие волосы.

За спиной этой ночи осталась страшная цена: смерть Кащея, кровь на белом снегу, вой сирен и разрушенный Универсам. Но здесь, в полумраке тёплой комнаты, это была наша первая настоящая ночь на свободе. Ночь, где нам больше не нужно было прятаться, бояться шагов за дверью или чужих приказов.

Турбо прижимал меня к себе, вдыхая родной запах, и впервые в жизни чувствовал абсолютный, звенящий покой. Я была здесь. Живая. Тёплая. И я принадлежала только ему — и больше ни одной живой душе в этом жестоком городе.

история завершена 

|новый фф ожидается через 1-2 дня