чужая, но моя

Спокойная ночь на плече Турбо пролетела совершенно незаметно, словно ее и не было вовсе, оставив после себя лишь теплое послевкусие неги и безопасности. Открыв глаза, я увидела, как сквозь неплотно задернутые шторы пробивается яркое утреннее солнце, рисуя на стене золотистые полосы. Воздух в комнате был пропитан легким ароматом мужского парфюма и моих собственных волос, смешавшихся на подушке.

Я тихонько привстала, стараясь не разбудить Валеру, и провела ладонью по его обнаженной груди, ощущая ровный ритм сильного сердца под кожей. Низко наклонившись, я коснулась губами его кожи, прошептав:
— Мне пора идти.

Турбо недовольно простонал, его рука сильнее притянула меня к себе, — Уже? Он до обеда минимум проспит. — прошептал сонный, хриплый голос Валеры.

Я ласково улыбнулась, проведя пальцами по его щеке, — Не будем рисковать. — ответила я, целуя его напоследок. Я выскользнула из-под одеяла, ощутив прохладу утреннего воздуха на коже, и быстро начала искать свою одежду, разбросанную по комнате.

Собравшись за считанные минуты, я тихонько выскользнула из квартиры, направляясь домой к Кащею. Каждый шаг отдавался легким стуком сердца, смешанным с тревогой. Открыв дверь квартиры, я замерла, прислушиваясь к тишине. Осторожно заглянула в комнату, и, увидев Кащея, спящего тяжелым сном, выдохнула с облегчением. Я успела лишь отвернуться, чтобы снять свое пальто, как из глубины комнаты раздался сонный, но оттого не менее злой голос Кащея, — Где ты была?

Я замерла, пальто застыло в руках на полпути к вешалке. Холод пробежал по спине. Я медленно повернулась, стараясь придать своему лицу как можно более невинное выражение, — Эм... Мусор ходила выносить... Вы вчера столько бутылок оставили тут. — произнесла я, надеясь, что вчерашнее пьянство оставило в его памяти достаточно провалов.

Кащей перевернулся на кровати, его глаза еще не сфокусировались, но на лице проступало выражение омерзения, — О боже, нахер так надо было нажираться. — возмущенно пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, и бездушно рухнул обратно на подушки, вновь погружаясь в тяжелый сон. Я почувствовала, как напряжение медленно отпускает ее, и в груди расцветает запоздалая, но острая волна облегчения.

Я задремала на диване, проваливаясь в легкую дрему, пока за окном процветало утро. Я слышала, как позже в квартиру вошли друзья Кащея – несколько грубых мужских голосов, топот тяжелых ботинок и характерное, дребезжащее позвякивание стеклянных бутылок в пакете. Звуки нарушали тишину, но не тревожили слишком сильно.

Друзья переглянулись, увидев меня, спящую, свернувшись калачиком на старом диване. Один из них, высокий и с хриплым голосом, усмехнулся:
— Че, веселая ночка была у вас?

Кащей сидел за столом, массируя виски, и его лицо до сих пор было искажено похмельем. Он лишь отмахнулся, морщась.

— Настолько веселая, что аж ни черта не помню, — проворчал он, наливая себе стакан воды.

Сквозь полусонное забытье я уловила эти слова. В ее груди разлилось теплое, тягучее облегчение. Наконец-то, впервые за долгое время, всё прошло так гладко, так незаметно. Ложь о мусоре, о пьяном угаре Кащея, сработала идеально.

Улыбка скользнула по моим губам, и я позволила себе погрузиться глубже в сон, расслабляясь всем телом. Каждый шорох, каждый мужской голос, казались теперь далекими и безопасными. Сон становился всё крепче, унося меня от реальности.

Через какое-то время я почувствовала легкое прикосновение – тяжелое, шершавое одеяло мягко легло на меня, укрывая от дневной прохлады. Это был Кащей. Он продолжал пить со своими друзьями, но жест его был неожиданно заботливым, оберегая мой покой в его шумном, прокуренном мире.

Эльвира стояла на пороге квартиры Турбо, чувствуя на себе его холодный, пропитанный раздражением взгляд. Валера даже не пригласил ее войти, преграждая путь своим массивным телом, словно стеной, через которую не хотелось пробиваться.

— Зачем пришла? — бросил он, процедив вопрос сквозь зубы. В его глазах не было ни капли той нежности, которая еще недавно здесь жила.

Эльвира натянула на лицо тонкую, почти приторную улыбку, нарочито расправила волосы и постаралась придать взгляду невинное выражение, которое так плохо сочеталось с ее жестким характером.

— Я вещь кое-какую забыла, — пропела она, играя роль милой недотроги, хотя внутри все кипело от ярости на этот его холод.

Турбо дернулся, исказив лицо в гримасе отвращения. Видеть этот дешевый спектакль ему было тошно.

— Брось, Эльвира, — отрезал он, даже не пытаясь скрыть презрения. — У тебя здесь давно нет никаких вещей. Проваливай.

Но она не двинулась с места. Шагнув вперед, прямо в его личное пространство, она ловко обогнула его, проскользнула в квартиру и уверенным жестом схватила с полки маленький черный предмет. Диктофон, который она предусмотрительно оставила здесь вчера, лег в ладонь как родной. Она сжала его так крепко, что костяшки побелели.

Турбо развернулся, его брови сошлись на переносице, а в голосе зазвенел металл:
— Ну и что это за фокусы?

Эльвира медленно повернулась к нему, теперь ее улыбка стала хищной, лишенной всякой притворности.
— Диктофон, Валер. Диктофон. Я уже давно поняла, что сам ты из этого всего не выберешься... А я очень не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как меняется его лицо, как осознание происходящего прошивает его насквозь.

— Поэтому, если ты не завяжешь с Т/и... я отнесу это Кащею.

Турбо горько усмехнулся, покачав головой. Его возмущение было настолько сильным, что он невольно рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.

— Не хочешь, чтобы со мной что-то случилось, но собираешься идти к Кащею? — переспросил он, делая шаг к ней, сокращая дистанцию до опасной черты. — Ты хоть сама слышишь, какую чушь несешь?

Эльвира не отступила. Она лишь сильнее сжала диктофон, чувствуя его твердость в пальцах.

— Да, — холодно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Кто ж знает, сколько вы еще бегать сможете? А я... я либо закончу это прямо сейчас, либо ускорю финал. Выбирай, Валер.

Валера сделал свой выбор, надеясь на осознанность Эльвиры, но уже через двадцать минут она стояла на пороге квартиры Кащея. Ее пальцы дрожали, когда она стучала в тяжелую дверь, а сердце колотилось где-то в горле. Она слишком хорошо знала непредсказуемый нрав Кащея, и каждый нерв в ее теле звенел от напряжения.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Кащей. От него слегка пахло алкоголем, взгляд был мутным, но цепким.

— Тебе чего? — спросил он, недоуменно оглядывая девушку Турбо по его мнению, которая так неожиданно явилась к нему.

— Мне бы с Т/и увидаться, — произнесла Эльвира, натягивая на лицо ту самую приторно-милую, лицемерную улыбку, под которой скрывалась стальная решимость.

Кащей хмыкнул, но все же посторонился, пропуская ее внутрь. Он прошел в комнату, где на диване дремала я, и нежно, но достаточно громко потряс меня за плечо. Я застонала, захрипела, потирая глаза, и тут же нахмурилась, увидев стоящую посреди комнаты Эльвиру.

— Ты помешалась на мне? — недовольно проворчала я, явно возмущенная тем, что меня пробудили по прихоти этой незваной гостьи.

— Разговор есть, — с той же неизменной, фальшивой улыбкой ответила Эльвира, бросив взгляд на Кащея. — Девчачий разговор, — добавила она, демонстративно прикрывая дверь в комнату, отсекая его от нашей беседы.

Я даже слушать ее не хотела, всем своим видом показывая крайнее неудовольствие. Я тяжело плюхнулась обратно на диван, отвернувшись, словно Эльвиры здесь и вовсе не существовало.

— Оставь Валеру, — резко, без всяких прелюдий выпалила Эльвира, устав от игры.

Я усмехнулась, вскинув бровь.
— Если ты думаешь, что выбрала удачное место для этого разговора, то ты ошибаешься, Эльвира.

— Ты же понимаешь, что я разрушу твою жизнь, если ты не оставишь его, — продолжала Эльвира, ее голос звучал почти гипнотически, хотя внутри она сама сомневалась в своих действиях, зная, что это принесет вред не только мне, но и Валере.

— Никого я не оставлю, Эльвир. Уходи, — незаинтересованно сказала я, поднимаясь с дивана. Мое лицо было непроницаемым, а каждое слово звучало как окончательный приговор. Я вышла из комнаты, оставляя Эльвиру стоять в одиночестве, не добившись ничего.

Ей было невыносимо больно. Ни я, ни Валера не отказались друг от друга, даже после ее прямых угроз. Внутри все сжалось от непонимания: когда успели родиться такие чувства, что мы были готовы рискнуть всем, даже собственной жизнью, лишь бы быть вместе? Эта мысль терзала ее, смешиваясь с горечью и жгучей обидой.

Со слезами на глазах, Эльвира поднялась с дивана и вышла из комнаты, направляясь к коридору. Она остановилась, глядя на Кащея, который сидел за столом с парой своих друзей, смеясь и что-то оживленно обсуждая.

Он заметил ее и в недоумении поднял бровь.

— Че застыла-то? — фыркнул Кащей, видя Эльвиру, стоящую посреди коридора бледную, как привидение.

— Да вот думаю... а ты знаешь, где вчера твоя невеста была... или даже жена уже... Кем она тебе там является? — сдавленно произнесла Эльвира, пытаясь натянуть на губы улыбку, которая лишь исказила ее лицо болью.

Из кухни, куда я ушла после нашего разговора, показалась сама я. Я встретилась взглядом с Кащеем, чувствуя его возмущение и непонимание. Увидев состояние Эльвиры, я мгновенно напряглась.

— Дома. Где еще? — усмехнулся Кащей, отмахиваясь от странного вопроса.

— А вот и нет. Она была у Валеры, — прошептала Эльвира, ее голос дрожал, выдавая с трудом сдерживаемые эмоции. Дрожащими руками она достала из кармана маленький черный диктофон.

Я моментально напряглась, хотя еще не понимала, что происходит.
— Что ты несешь? — выдохнула я, глядя, как Эльвира аккуратно кладет старенький диктофон на стол прямо перед мужчинами.

Кащей, сдвинув брови, схватил диктофон. Нажал кнопку, и из динамика послышалась какая-то плохо разбираемая речь. Он зажал кнопку ускорения перемотки, пока звук не сменился чем-то другим. Стоны. Громкие, неприкрытые стоны. Он переглянулся со своими друзьями, в его глазах мгновенно вспыхнул яростный гнев. Я, увидев этот взгляд, вцепилась глазами в пол, мое сердце рухнуло, словно слушая это, я вновь оказалась в комнате Валеры той ночью, но уже рядом с нами стоял Кащей.

— Ну и что это? Стоны? Сама небось постонала и теперь показываешь! — Кащей яростно мотал головой, его лицо шло красными пятнами. Он упорно, до последнего не хотел верить в мою неверность. Он искал любые оправдания, цеплялся за абсурдные версии, лишь бы не признавать себя преданным.

Но запись продолжала играть. Из динамика послышался мой тихий, счастливый смех, от которого у Кащея перехватило дыхание,ведь он не мог перепутать этот смех, а следом раздался отчётливый, с хрипотцой голос Валеры:
«С первой брачной ночью тебя».

Звук оборвался. В квартире на секунду повисла звенящая, смертельная тишина.

А в следующую секунду Кащей мгновенно, без предупреждения, наотмашь ударил меня по лицу. Удар был такой силы, что я не удержалась на ногах и с глухим стуком упала на пол, больно ударившись плечом. Кащей, тяжело дыша, словно дикий зверь, тут же занёс над ней ногу, готовый забить до полусмерти.

— Стой, стой, не кипятись! Костян, хорош! — закричал один из его друзей, наваливаясь на Кащея всем телом и преграждая ему путь.
Ещё двое пацанов перехватили бьющегося в истерике старшего за плечи. Один из них быстро нагнулся, грубо схватил меня за предплечье и буквально рывком поднял меня с пола, увлекая за собой в глубь коридора, подальше от взбешённого вожака.

— Да кого ты слушаешь?! — из последних сил закричала я, оборачиваясь назад. Из моих глаз брызнули слёзы обиды и страха. — Костя!

Парень затолкнул меня в спальню. Я тяжело задышала, прислонившись спиной к косяку. Я подняла дрожащую руку и тыльной стороной ладони стёрла быстро бегущую струйку крови с разбитой губы. На белой коже остался грязный бурый след.

Из коридора донёсся оглушительный, истошный крик Кащея, от которого стены в квартире, казалось, задрожали:

— Сюда приведите мне его! Быстро! Сюда Турбо тащите! живьём зарою, суку!

Я похолодела. Осознание неминуемой катастрофы накрыло меня с головой. Я рванулась назад к двери и мёртвой хваткой вцепилась в кожаный рукав державшего меня друга Кащея.

— Прошу тебя! — прошептала я, срываясь на хрип. Глаза мои были расширены от ужаса. — Пожалуйста, не надо! Не приводите его! Он же убьёт его, ты понимаешь?! Он убьёт Валеру!

Парень посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни сочувствия, ни злости — только холодная, привычная ко всему пустота человека, выросшего на окраинах. Он медленно, но решительно разжал мои пальцы и убрал мою руку со своего рукава.

— Увы, но таковы правила улицы, — равнодушно произнёс он и кинулся обратно на кухню к Кащею.

Я обессиленно прижалась к стене. В этот момент в прихожей я заметила Эльвиру, которая торопливо шла к выходу из квартиры.

Мы встретились взглядами через дверной проем. Эльвира плакала. Её тушь размазалась по щекам, плечи подрагивали, но на губах застыла уродливая, торжествующая улыбка. Я смотрела на неё и понимала: она сделала это из чистой, отравляющей ревности. Раз Валера не достался ей, то он не достанется никому. Пусть даже его за это убьют.

Сквозь приоткрытую дверь спальни до меня донеслись приглушённые, суровые голоса пацанов. Они не просто соглашались выполнить приказ Кащея — в их интонациях сквозила жестокая готовность. Они сами были не прочь наказать Турбо за то, что тот пошёл против старшего, нарушив все неписаные законы улицы.

Паника, острая и леденящая, ударила в голову. Я выскочила из комнаты и бросилась на кухню, где за столом, тяжело опёршись на руки, сидел Кащей. Я рухнула перед его стулом на корточки, снизу вверх заглядывая в его потемневшие от ярости глаза.

— Послушай меня, прошу! В последний раз, Костя! — взмолилась я, отчаянно хватая его ладонями за лицо, пытаясь заставить посмотреть на себя.

Кащей резко дёрнул головой, сбрасывая мои руки. В его груди клокотала бешеная злость. Ему безумно хотелось сжать пальцы на моей тонкой шее, задушить меня прямо здесь за то, что я растоптала его гордость. Он упорно отворачивался, потому что мое заплаканное, испуганное лицо злило его до темноты в глазах. Но он не мог ударить меня снова. Его изломанная, эгоистичная любовь, в которой он сам себе боялся признаться, связывала ему руки. Он ненавидел меня за предательство, но причинить мне настоящий вред был сейчас не в силах.

— Не трогай его, — со слезами на глазах забормотала я, судорожно цепляясь за его тяжёлые ладони. — Хочешь — меня ударь, хочешь — ори на меня, накажи как угодно! Но Валеру не трогай. Оставь его, умоляю...

Кащей горько, издевательски усмехнулся. В его груди заворочалась ядовитая, удушающая ревность. Он медленно повернул ко мне лицо, и в его взгляде смешались боль и омерзение.

— Защитница какая... — процедил он сквозь зубы, наклоняясь ко мне почти вплотную. — Ради него и в гроб небось ляжешь? Готова за него жизнь отдать, да? За шныря этого дворового?!

— Костя, я не хочу, чтобы у тебя проблемы потом были! — лихорадочно затараторила я, цепляясь за любую ложь, лишь бы отвести удар от Валеры. — У нас же роспись скоро... Давай просто уедем? Хочешь, прямо завтра? Город сменим. Никакого Валеры там и в помине не будет! Только мы с тобой. Пожалуйста...

Моя фальшивая забота о его будущем стала последней каплей. Кащей резко переменился в лице. Он мертвой хваткой вцепился в мое предплечье. Я даже не успела подняться на ноги, как он рванул меня на себя. Он потащил меня по полу из кухни в спальню, не обращая внимания на то, как подол моей домашней одежды волочится по паркету.

Ввалившись в комнату, Кащей с грохотом захлопнул дверь и провернул ключ в замке. Мы остались наедине.

— Спала с ним? — спросил он громко, нависая надо мной всей своей массивной фигурой. Голос его дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

Я отшатнулась к кровати, судорожно глотая воздух. Я не понимала, зачем он спрашивает это сейчас. Зачем заставляет произносить это вслух, если сам только что слышал запись, где всё было предельно ясно.

— Ты же... ты же сам всё знаешь... — боязливо, едва слышно прошептала я, сжимаясь под его тяжёлым взглядом.

Этот тихий ответ окончательно сорвал у Кащея резьбу. Он закричал, хватаясь за голову, и начал бешено ходить взад-вперёд по комнате, пиная попадающиеся под ноги вещи. Его мир, который он так долго и бережно строил вокруг меня, рушился с треском.

— И давно?! — заорал он, резко остановившись прямо передо мне и впиваясь в меня безумными глазами. — Правду говори! Давно это у вас?!

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Скрывать что-то дальше было бесполезно и глупо.

— Давно, — тихо, но отчётливо ответила я, принимая свой приговор.

Кащей стоял у окна, тяжело дыша, и смотрел на серые дворы Казани, которые ещё вчера принадлежали ему по праву силы. Он принял решение, которое не укладывалось в голове: бросить всё. Свою улицу, пацанов, статус «старшего», власть, которую он выстраивал годами. И все из за меня.

— Казань — всё. Уезжаем. В соседний город, — глухо произнёс он, не оборачиваясь.

Я замерла. Я и представить не могла, что он пойдёт на такую жертву. Кащей, для которого «слово пацана» и авторитет были выше всего, добровольно выбирал изгнание.

— Вещи собирай. Чтобы вечером духу нашего здесь не было, — прошипел он, наконец повернувшись.

В его взгляде была жуткая смесь ледяной ненависти и той болезненной, надломленной нежности, которую он испытывал только ко мне. Я была его самым большим предательством и одновременно единственной женщиной, которую он по-настоящему, до дрожи, полюбил.

— Мне нужно бабушку предупредить... — тихо, почти невесомо сказала я, кутаясь в пальто. — Она не поймёт, если я просто исчезну.

Кащей прищурился. В его глазах мгновенно вспыхнуло острое недоверие. Он видел меня насквозь: он ждал, что сейчас я брошусь к телефону или попытается улизнуть к Валере. Я поняла, что в этот раз обычная ложь не пройдёт — он скорее запрёт меня в подвале, чем выпустит одну.

— Пусть кто-то из твоих пойдёт со мной, — твёрдо добавила я, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы ты не думал, что я бежать собралась.

Этот «козырь» сработал. Кащей чуть заметно расслабил плечи, оценив мою готовность идти под конвоем.

— Ладно. Одевайся, — бросил он, снова идя на уступку той, кто растоптала его сердце. — Но полчаса на всё. Туда и обратно. Опоздаешь — никуда больше не пойдёшь.

Я накинула пальто в прихожей, дрожащими пальцами застегивая пуговицы. Я уже собиралась выйти, как из кухни донёсся приглушённый шёпот. Кащей говорил тихо, будучи уверенным, что за шумом натягиваемой одежды его не услышат.

— Турбо всё равно убирайте, — голос Кащея был сухим, как треск ломающихся костей. — Она ничего не узнает. Уедем, и концы в воду.

— Костян, а брат его старший? Туркин? — испуганно зашептал в ответ его друг. — Если он узнает, что мы его грохнули... он же всех поднимет. Там и нас найдут, и нас грохнут!

Я застыла у двери, перестав дышать. Сердце в груди забилось как пойманная птица.

— Правда на нашей стороне. Совесть тоже, — отрезал Кащей с какой-то пугающей уверенностью. — Он бабу мою тронул. По всем понятиям — он не жилец. Никто никого не грохнет, Туркин не дурак, против правды не пойдёт. Делайте, как сказал.

Я медленно потянула ручку входной двери, чувствуя, как мир вокруг рушится. Кащей обещал мне новую жизнь, обещал побег, но его рука уже была занесена над головой Валеры. Он не собирался прощать. Он просто хотел вывезти меня из города, чтобы я не видела крови Валеры на его руках.