чужая, но моя

Тишина на кухне стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Кащей нервно барабанил пальцами по краю стола, его взгляд метался от бледной, застывшей меня к непроницаемому лицу Валеры.

— Ну, Валер, кто кого поцеловал-то? — Кащей повторил вопрос, и в его голосе прорезались истеричные нотки.

Для него это было делом чести. Если я поцеловала его сама — значит, я предательница, которая никогда не относилась к нему в серьез и осознанно ударила в спину. Если Валера полез первый — значит, Турбо потерял всякий страх перед старшим и демонстративно плюнул на его авторитет. Оба варианта были для Кащея унизительны, но один из них он должен был принять.

Валера мельком взглянул на меня. Он видел, как я дрожу, как заламываю пальцы, ожидая его слов. Он видел мой ужас и понимал: если он скажет что-то лишнее, то Кащей сожрёт меня заживо.

— Я поцеловал, — твердо, глядя Кащею прямо в глаза, ответил Валера.

Кащей резко выдохнул, плечи его немного опустились, но напряжение не исчезло.
— Понятно... — пробормотал он, утирая пот со лба. — Понятно.

Я вскинула голову, мои глаза расширились. Внутри всё кричало от несправедливости. Я ведь помнила те ночи, помнила, как сама тянулась к нему, как наши чувства были общим, ярким пламенем. А сейчас Валера стоял передо мной и методично, хладнокровно рассказывал неправду, прикрывая меня всеми силами.

Валера медленно поднялся со стула. Его лицо превратилось в маску безразличия.
— Ты прости меня, Т/и, что полез к тебе, — сказал он, обращаясь к ней официально, как к чужой. — Пьян я был, да и девушку свою забыть пытался, вот и сорвался. Виноват, признаюсь, каюсь. Больше не повторится.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел в прихожую. Турбо не извинился перед Кащеем, сказав лишь то, что был его косяк. Он придерживался принципа, что «пацаны не извиняются», но когда дело дошло до меня, он извинился вовсе без повода. Я слышала, как он надевает куртку, как открывается и закрывается входная дверь. Каждый звук отдавался в моем сердце физической болью. Валера извинился за нашу любовь. Он словно обесценил всё, что мы прожили, чтобы спасти меня от гнева Кащея.

Кащей проводил его и вернулся на кухню. Он выглядел почти виноватым. Подойдя ко мне, он опустился на корточки перед моим стулом, заставляя меня посмотреть на него. Его руки — те самые, что еще недавно сжимали мою шею в ярости — теперь нежно обхватили мое лицо.

— Прости, что сорвался на тебе в ту ночь, — тихо сказал он, вглядываясь в мои пустые глаза. — Кто ж знал, что этот дурак на тебя полезет... Я-то думал, ты сама... Прости, Т/и.

Его слова были как яд. Второй парень, придерживающийся принципов извинений, начал извиняться. Я чувствовала, как меня тошнит от его «доброты» и «понимания». Я знала правду. Знала, что Валера сейчас ушел в ночь, неся на себе груз лжи, чтобы я могла спать спокойно. Слышать извинения от человека, который забирал жизнь, за то, что он поверил в ложь моего любимого — это было выше моих сил.

Мы легли спать. Кащей притянул меня к себе, обнимая за талию с какой-то новой, бережной нежностью. Его пальцы мягко поглаживали меня сквозь ткань футболки, но я лежала неподвижно, уставившись безжизненным взглядом в темную пустоту комнаты. Мое тело было здесь, но мысли — далеко за пределами этой душной квартиры.

— Не созрела ещё? — вдруг тихо спросил Кащей, и я почувствовала его легкую, заигрывающую улыбку на своей щеке.

— К чему? — еле слышно переспросила я, с трудом возвращаясь из лабиринта собственных мыслей.

Я повернула голову и в полумраке встретилась с его ехидным, многозначительным взглядом, который красноречиво намекал на интим. Внутри всё сжалось от подступившей тошноты.

— Мне нездоровится, Кость, — быстро проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от отвращения.

Не дожидаясь ответа, я резко отвернулась к стене, натягивая одеяло до самого подбородка. Мне не хотелось даже думать о том, что кто-то может ко мне сейчас прикоснуться.

Кащей, к счастью, настаивать не стал. Видимо, сказался выпитый за вечер алкоголь — он уснул почти мгновенно. Вскоре комнату наполнил его громкий, мерный храп. Но я так и не смогла сомкнуть глаз. Всю ночь, до самого рассвета, в моей голове эхом набатом крутились слова Валеры. Его официальный, чужой голос. Его фальшивое признание.

«Прости меня, Т/и, что полез к тебе...»
«Виноват, признаюсь, каюсь...»
«Такого больше не будет...»

Каждое слово было как удар ножом. Валера собственноручно похоронил нашу любовь, чтобы спасти меня. И от этого осознания мне хотелось выть в подушку.

Я провалилась в тяжелый, тревожный сон лишь под утро, когда небо за окном начало сереть. Но поспать мне удалось от силы пару часов. Меня грубо выдернул из сна громкий, разъяренный крик Кащея, доносившийся из коридора.

— Как с ЗАГСом не решили?! — орал он, срывая голос. — Бык, это чё?! Юмор у тебя такой перед свадьбой?!

— Да у них там знакомые какие-то объявились, поперли против... Ну, Кащей, сделали всё, что могли! — оправдывался Бык, и в его голосе слышался неподдельный страх. Он знал, как для Кащея важна эта свадьба.

— А мы кто?! Не знакомые?! — визжал Кащей, шагая по прихожей так, что тряслись стены. — Мы, по-моему, больше чем знакомые на этом районе! В ресторан уже бабки вбухали, меню согласовали! Мне кто их теперь вернет, а?!

— Ну, Кость, бумажка эта — хрень же полная, — пытался успокоить его Бык. — Отгуляем, как положено, пацаны соберутся. А в другой день метнетесь быстренько, распишетесь и всё. Дело-то житейское.

Я вздохнула, села на диване и потерла виски. Голова раскалывалась. Накинув халат, я поднялась и вышла на кухню, чтобы просто налить воды.

Заметив меня, Кащей тут же прекратил орать на Быка и быстрыми шагами подошел ко мне. На его лице до сих пор горели пятна гнева.

— Т/и, у нас тут проблемы нарисовались... с ЗАГСом этим проклятым, — начал он, активно жестикулируя. — Послезавтра расписать не смогут, там какая-то сука палки в колеса вставляет...

— Ничего страшного, — безразлично оборвала его я. 

Я даже не дослушала, что именно пошло не так. Мне было абсолютно плевать на эту роспись, на ЗАГС и на его улетевшие деньги. Это безразличие сквозило в моем пустом взгляде и вялом голосе. Я просто обошла застывшего от такой реакции Кащея и скрылась за дверью ванной, оставив его наедине со своим неоправданным гневом.

Весь день я провалялась на диване в душной квартире Кащея. Я не притронулась к еде, лишь безучастно переключала каналы, глядя на экран невидящим взором.

Кащей, проходя мимо, то и дело раздражённо зыркал на меня. Он ведь знал меня с самого детства. Я всегда была живой, активной девчонкой, которой до всего было дело. Я обожала смеяться, подкалывать пацанов, со всеми знакомилась, вечно стремилась узнать что-то новое, придумывала какие-то безумные затеи. От той девчонки не осталось и следа. Сейчас перед ним лежала лишь пустая, безжизненная оболочка. Но Костя был слишком слеп и эгоистичен, чтобы понять: он лично, собственными руками растоптал и убил во мне эту жизнь.

— Встала бы хоть, убралась, — фыркнул Кащей, останавливаясь у дивана и недовольно качая головой. — Лежишь тут целыми днями как привидение.

Я перевела на него медленный, ленивый взгляд, в котором читалось лишь бесконечное утомление, и снова нажала на кнопку пульта.
— Не могу. Плохо себя чувствую.

Прошло ещё два мучительных часа. Я наконец села на диване и тихим, но твёрдым голосом заявила, что ей нужно пойти домой — проведать бабушку.

Кащей, который всё ещё дулся из-за моего отказа прибраться, нервно затянулся сигаретой и обиженно прищурился:
— Ты же только что плохо себя чувствовала. Чего вдруг подорвалась?

Я медленно поднялась, подошла к столу и села напротив него. На моем лице не было ни одной эмоции — абсолютный холод и расчёт. Я поняла, на какую клавишу его эго нужно нажать, чтобы получить эту короткую передышку.

— Кость, я это делаю не для себя, а для нас, — ровно произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Или ты хочешь, чтобы из моих родственников на нашей свадьбе вообще никого не было? Даже бабушки? Мне нужно пойти и договориться с ней. Успокоить её, чтобы она пришла и всё выглядело нормально.

Кащей на секунду замер, а затем медленно отвёл взгляд в сторону, нервно стряхивая пепел. Мои слова попали в цель. Для него — авторитетного старшего — было жизненно важно, чтобы всё выглядело «по-человечески». Свадьба, на которую демонстративно не явилась семья невесты, ударила бы по его репутации на районе. Пацаны бы сразу поняли, что девчонку принудили, а Кащей хотел казаться победителем, которого искренне выбрали.

— Ладно, — нехотя процедил он, туша сигарету о пепельницу. — Бык тебя отвезёт и привезёт обратно. Но учти: если я узнаю, что там ошивался кто-то посторонний... ты сама понимаешь, что будет.

— Понимаю! — резко перебила его я, и в моих движениях впервые за день появилась лихорадочная, отчаянная энергия. Я буквально вскочила со стула, стремясь как можно скорее уйти из-под его тяжёлого взгляда. — Пусть твой Бык хоть под самой дверью караулит. Никто ко мне не придёт!

Я быстрыми шагами направилась в прихожую собираться, чувствуя, как внутри разгорается слабая надежда на несколько часов тишины и свободы от его удушающего присутствия.

Едва переступив порог родной квартиры, я почувствовала, как с моих плеч спадает огромный, давящий груз. Здесь всё было пропитано родным, забытым за эти дни уютом: пахло лавандовым мылом, старыми книгами и тёплой выпечкой. Мне мгновенно стало так спокойно и комфортно, словно я наконец-то оказалась под надежной защитой, куда Кащей не сможет дотянуться.

Мы сидели на маленькой кухне. Бабушка суетилась, наливая чай, а я изо всех сил старалась выглядеть счастливой и беззаботной. Мне нужно было во что бы то ни стало уговорить бабулю прийти на свадьбу и перестать изводить себя переживаниями.

— Т/и, ну как же так можно? — качая головой, с глубокой тревогой в голосе тихо произнесла бабушка, присаживаясь напротив. — Без любви ведь... и замуж. Сердце у меня за тебя разрывается. Не верю я в это счастье, деточка. Идти туда не хочу, смотреть на это больно.

— Ба, ну кто тебе сказал, что нет любви? Есть она! — звонко, но насквозь фальшиво соврала я.

Чтобы скрыть дрожь в голосе и уйти от проницательного бабушкиного взгляда, я поспешно потянулась к тарелке, взяла румяный пирог и откусила большой кусок, запивая его горячим чаем.
— Ну... не сумасшедшая любовь, конечно, как в кино показывают, — убедительно добавила я, прожевав. — Но чувства у нас точно есть. Костя заботится обо мне, помогает. Всё у нас хорошо будет, ба, честное слово. Приди, пожалуйста. Мне очень нужно, чтобы ты была рядом.

Бабушка всматривалась в мое бледное лицо, пытаясь отыскать в моих глазах хотя бы искру той живой радости, которая всегда в них горела. Но видела лишь глухую покорность.

— А Валерка?.. — негромко, с робкой надеждой спросила бабушка.

Я мгновенно замерла.

Рука с чашкой зависла на полпути к столу. Я перестала жевать, замерев с приоткрытым ртом. Кусок пирога словно превратился в сухой ком и встал поперёк горла, мешая сделать даже вдох. Имя Валеры, произнесённое в уютной тишине этой кухни, ударило под дых сильнее любого кулака Кащея. Перед глазами вихрем пронеслись его синяки, его холодный, пустой взгляд на кухне Кости и это страшное: «прости, что полез к тебе...»

В горле защипало от подступающих слёз. С трудом заставив себя сглотнуть, я медленно положила недоеденный пирог обратно на тарелку. Я изо всех сил сжала пальцы под столом, загоняя боль поглубже, и натянула на лицо бледную, вымученную улыбку.

— Ба, давай не будем о Валере, — тихо, но твёрдо попросила я, стараясь смотреть бабушке прямо в глаза. — Наши пути разошлись и... и у каждого теперь своя жизнь. Всё в прошлом.

Я выходила из квартиры, открыв входную дверь и едва не врезалась в Быка. Тот действительно стоял прямо на лестничной площадке, привалившись плечом к стене и лениво ковыряя в зубах спичкой. Сказанная мной недавняя шутка, что он может ждать хоть под дверью оказалась чистой правдой — он стерёг меня как цепной пёс.

Я горько усмехнулась, оглядывая его массивную фигуру.
— Кто бы сомневался, — тихо бросила я, закрывая дверь на замок.

Бык лишь хмыкнул, жестом показывая мне идти вперёд.

Мы молча спустились во двор и сели в его потрёпанную машину. В салоне пахло дешёвым освежителем-«ёлочкой» и застарелым табачным дымом. Я прислонилась лбом к холодному боковому стеклу, желая просто доехать в тишине. Случайно мой взгляд упал на обшивку передней панели и край пассажирского сиденья. Там, на серой ткани и пластике, темнели резкие, неаккуратные брызги застывшей, уже побуревшей крови. Я уставилась на них, рассматривая без каких-либо задних мыслей, просто пытаясь занять чем-то пустующий взгляд.

Бык заметил мое внимание. Он плавно выкрутил руль, выезжая со двора, и с мерзкой, само довольной улыбкой произнёс:

— Кровь твоего Валеры.

Он сказал это так легко и обыденно, словно хвастался каким-то трофеем, искренне гордясь проделанной «работой».

Меня мгновенно бросило в жар, а в следующую секунду внутри всё заледенело. Горло сдавило мёртвым, удушливым комом, к горлу подступила тошнота. Я резко отвернулась, больше не в силах смотреть на эти бурые капли, которые теперь казались мне самым страшным зрелищем на свете. Перед глазами снова встало лицо избитого Валеры.

— Спасибо за уточнение, — сквозь зубы процедила я, повернувшись к Быку и посмотрев на него с таким глубоким, неприкрытым омерзением, что тот на секунду перестал улыбаться.

Всего полчаса назад я была счастлива. Я сидела на тёплой кухне, пила чай, ела бабушкины пироги и верила, что смогу выдержать всё это. Я обрела этот короткий, такой необходимый ей покой, заставив себя ненадолго забыться. Но одна короткая, брошенная с издёвкой фраза Быка в одно мгновение перечеркнула всё. Реальность с размаху ударила меня по лицу, возвращая в холодный, жестокий кошмар.

В спальне Кащея царила тяжёлая, давящая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем часов. Я лежала на самом краю кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Я снова сослалась на плохое самочувствие, на головную боль — на любую удобную ложь, лишь бы оттянуть момент неизбежной близости, который пугал меня до дрожи.

Кащей, до этого лежавший неподвижно, вдруг шевельнулся. Он медленно повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд даже затылком.

— Т/и, — негромко позвал он, и в его голосе не было привычного приказа. — Скажи честно... у тебя ко мне хоть что-то есть? Хоть капля чего-то похожего на чувства?

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Сердце забилось где-то в горле. В голове лихорадочно проносились мысли: нужно соврать. Нужно сказать «да», «конечно», «я стараюсь», чтобы задобрить его, чтобы обеспечить себе безопасность. Но ложь комом застряла в горле. Я не могла выдавить из себя ни слова любви к человеку, который превратил мою жизнь в золотую клетку.

— Не знаю... наверное, — едва слышно выдохнула я, так и не обернувшись.

Это было максимально честно, на что я была способна. Я тут же плотнее прижалась к стене, закрывая глаза и делая вид, что проваливаюсь в сон, хотя сна не было ни в одном глазу. Я чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть от любого прикосновения.

— Т/и, — он придвинулся чуть ближе, и его рука невесомо легла на её плечо. — Всё слюбится. Поверь мне. Стерпится — слюбится. Мы заживём так, что все завидовать будут.

В его голосе прозвучала неожиданная, почти пугающая нежность. Кащей действительно хотел, чтобы его любили. В своём жестоком, изломанном мире он впервые столкнулся с чувством, которое не мог просто купить или отобрать силой. Он любил меня — бешено, собственнически, больно. Его любовь была неразрывно связана с контролем и патологической ревностью, он не умел иначе. Он не знал, как оберегать, не запирая под замок, как заботиться, не угрожая.

До встречи со мной он никогда не испытывал ничего подобного. Кащей всегда презирал привязанности, считая их слабостью, и уж тем более никогда не помышлял о женитьбе. Но я с моим тихим упрямством и печальными глазами просто перевернула его сознание. Я разделила его жизнь на «до» и «после», став его единственной слабостью и его главной одержимостью.

Он долго ещё лежал в темноте, слушая мое притворное ровное дыхание, и искренне верил, что завтрашний день станет началом их великой истории. А я смотрела в стену, считая минуты до рассвета, и чувствовала, как фраза «слюбится» медленно превращается в мой смертный приговор.

Днем в квартире Кащея царил настоящий хаос. До свадьбы оставался один день, и Костя буквально стоял на ушах. Он метался по комнатам, без умолку орал в телефонную трубку, материл пацанов, которые путали время аренды машин, и лично проверял каждую мелочь. Его суета забивала всё пространство, создавая иллюзию бурного предсвадебного счастья.

Я на этом празднике жизни была лишней. Я весь день неподвижно лежала на диване, уставившись в экран телевизора, где мелькали бессмысленные кадры. Мне было абсолютно плевать: купят ли они правильные цветы, приедет ли вовремя ресторанный представитель и как будет украшен зал.

Эта звенящая пустота и мое безразличие  действовали на нервы матери Кащея. Взрослая женщина, уставшая от бесконечной беготни и молчаливого саботажа со стороны будущей снохи, наконец не выдержала. Она подошла к дивану, тяжело дыша от злости, и встала надо мной, скрестив руки на груди.

— Ты хоть меню на свадьбу читала? Список гостей вообще в глаза видела? — с явным недовольством и претензией выплюнула женщина, глядя на мое безучастное лицо. — Все бегают, Костя с ума сходит, я с ног валюсь. А ты лежишь тут, будто тебя это вообще не касается!

Я медленно перевела на неё взгляд. На моем лице не отразилось ни капли стыда. Напротив, я медленно приподнялась на локте и натянула на губы приторную, показательно-сладкую, глубоко лицемерную улыбку. От этого фальшивого оскала у матери Кащея аж челюсть свело от злости.

— А зачем мне читать, — мягким, почти издевательским тоном протянула я. — В еде я непривередливая, всё съесть смогу. А гости... это не важно. Я всем рада. Кого Костя позовёт, тому и буду улыбаться.

Мать Кащея от такой дерзости покраснела. Её трясло от осознания того, что эта я даже не пытается скрыть, насколько мне противно всё происходящее.

— Ты хоть что-то можешь сделать для собственной свадьбы?! — озлобленно фыркнула женщина, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик.

Я замолчала. Моя фальшивая улыбка мгновенно растаяла, уступая место привычному, мёртвому холоду. Я плавно, без лишних эмоций поднялась с дивана, выпрямилась во весь рост и посмотрела будущей свекрови прямо в глаза. В моем взгляде не было страха — только бесконечная, леденящая душу усталость.

— Могу, — ровно, почти шёпотом ответила я. — Моё присутствие там уже очень много значит.

Я не стала дожидаться ответа, прекрасно зная, что эти слова попали в самую цель. Я развернулась и спокойным, размеренным шагом ушла в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Мне нужно было сохранить остатки сил перед завтрашним днём, который должен был стать её личным эшафотом.