чужая, но моя

Комната притихла после признания о том, что был лишь поцелуй, в воздухе висел горький запах табака и пота, от которого мутнело зрение. Я лежала на диване, всё ещё дрожа, ладони сжаты в сторону, дыхание прерывистое и медленное, как будто каждое вдох — усилие. Кащей стоял надо мной, и на его лице не было прежней самодовольной жестокости — была усталость, словно после боя, и что‑то близкое к стыду, но это было не жалкое покаяние, а размышление о том, как сохранить свою «честь» даже в управлении чужой жизнью.

Он не стал смотреть мне в глаза. Тихо и неловко, как человек, который не умеет просить прощения словами, он нашёл мою одежду, ту, что сам сбросил на пол, аккуратно протянул руку и помог застегнуть пуговицы или натянуть рукав. Его пальцы робко касались меня, но в этом прикосновении не было обладательства — скорее попытка загладить то, что он совершил. Он говорил мало, шевеля губами, будто слова тяжело выходили.

Я чувствовала каждое его движение, слушала учащённое дыхание, ощущала дрожь в руках. Он накинул на мои плечи домашний кардиган, застегнул молнию, не смея поднять взгляд. Казалось, он боится увидеть в моих глазах то, что вызвало бы у него окончательное оцепенение.

— Тоже головой думать должна, прежде чем что‑то делать, — произнёс он, складывая сумбурную смесь упрёка и наставления, готовясь уходить. В голосе звучала требовательность, но без прежней ярости — скорее желание удержать контроль.

Я робко подняла голову, губы дрогнули:
— Кость... что с Валерой? — вопрос вырвался сам, он мучил меня не меньше всего происходящего.

Кащей на мгновение замер, и в его взгляде читалось предупреждение — лучше бы я молчала. Он сделал шаг назад, будто хотел разорвать что‑то между нами, и коротко ответил, не смея долго смотреть:
— Я утром за тобой приду. Слышала? Утром. И не высовывайся ночью. Бык под твоим домом стоит — так что не смей никуда соваться.

Он накинул куртку, нахмурился, словно стараясь выглядеть властным, и в дверь, прежде чем выйти, добавил ещё одно тяжёлое слово:
— Ни шагу наружу до моего приезда. Поняла?

Дверь захлопнулась, и тишина снова наполнила квартиру. Я осталась на диване, укутанная в кардиган, с пустотой в груди и с одной единственной мыслью, что ночь прошла, но утро принесёт новые цепи — и что каждый шаг теперь нужно взвешивать вдвойне.

Два дня, оставшиеся до свадьбы, тянулись для меня как одна бесконечная, липкая пытка. Кащей снова забрал меня к себе, лишив последней возможности побыть наедине со своими мыслями. Он контролировал каждый мой шаг, не отпуская от себя ни на минуту. Но самым невыносимым было то, как он себя вёл. Несмотря на то что Костя знал про поцелуй с Валерой, он продолжал говорить о предстоящей свадьбе, о гостях и нашей будущей совместной жизни с какой-то извращённой, пугающей нежностью. Он словно заглаживал вину за ту кошмарную ночь, играя роль заботливого жениха, от чего меня внутри просто выворачивало.

Все эти сорок восемь часов я жила в информационном вакууме. Мысли о Валере не покидали меня ни на секунду. Жив ли он? Сильно ли его побили? Что с ним вообще сделали? Эти вопросы выжигали меня изнутри, но задать их было невозможно. Имя Турбо стало в квартире Кащея абсолютным табу. Я знала: один неверный вопрос — и хрупкое затишье взорвётся новой вспышкой жестокости.

За два дня до росписи Кащей начал собираться. Сегодня пацаны организовывали для него в зале группировки «проводы» — отмечали последний день его холостяцкой свободы.

Увидев, как он надевает свою кожанку и приглаживает волосы перед зеркалом, я ощутила, как в груди зашевелилось отчаяние. Зал. Там будут все. Там обязательно будет какая-то информация.

— Кость, может мне с тобой пойти? — тихо, почти умоляюще спросила я, подойдя ближе.

Кащей обернулся и мгновенно нахмурился. Его снисходительность имела границы.
— Дома сиди, Т/и, — отрезал он холодным, не терпящим возражений тоном. — Не бабское это дело — с пацанами водку глушить перед свадьбой.

Я почувствовала, как внутри закипает глухая, бессильная злость. Меня расстроил этот отказ, лишая единственного шанса узнать хоть что-то о Валере.

— Будто у меня не последний день свободы... — горько буркнула я себе под нос, разворачиваясь, чтобы уйти в спальню и закрыться там.

— Ну что ты начинаешь? — протянул Кащей.

В его голосе не было злости, скорее ленивое недовольство. Он сделал шаг вперед, перехватил меня за талию и с силой притянул спиной к своей груди. Его руки сомкнулись на моем животе, а подбородок лег на мое плечо.
— Настроение испортить мне хочешь перед праздником? М?

Я замерла, стараясь дышать через раз, чтобы не чувствовать его запах.

Кащей развернул меня к себе лицом. Он посмотрел на меня сверху вниз — на мои поджатые губы, на обиженно опущенные глаза. В его взгляде вдруг мелькнула странная, почти искренняя ласка. Он действительно хотел, чтобы я была довольна.

— Со мной хочешь? — тихо, с неожиданной нежностью спросил он, убирая прядь волос с моего лба.

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и медленно, с надеждой кивнула. Это была моя единственная ниточка к Валере.

Кащей довольно усмехнулся, польщенный тем, что я так рвусь быть рядом с ним. Он потрепал меня по щеке и отпустил.

— Ладно, давай. Пятнадцать минут на сборы, — скомандовал он. — Опоздаешь — уеду один.

Я тут же бросилась в комнату, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут отделяли меня от встречи с пацанами, среди которых я надеялась найти хоть одну родную душу, способную рассказать мне правду.

Зал группы пах перегаром, дымом и дешевым пивом. Свет был тусклым, музыка — громкой, мужские голоса перекрикивали друг друга. Я вошла рядом с Кащеем, стараясь держаться близко, как будто его присутствие давало хоть какое‑то прикрытие. И в тот же момент мой взгляд упал на знакомую фигуру у дальнего столика — Вову.

Я хотела кинуться к нему, броситься в объятия и сказать, как безумно скучала, но понимала: любое преждевременное движение только разожжёт ревность Кащея. Поэтому я опустила голову, тихо кивнула и выдавила мягкую улыбку. Вова заметил мой взгляд и ответил таким же простым кивком — горьким и принятым, как признание неизбежной потери. В его глазах читалось, что он принимает мой брак не как радость, а как поражение.

Кащей же входил в зал как хозяин, громко здоровающийся со своими, хлопая по плечам и не замечая, как кто к кому подходит. Он был в своей роли — уверенный, властвующий, и это ему нравилось. Между тем Вова тихонько подошёл ко мне, опираясь локтём о тумбу, и, я, оглядываясь всё время в сторону Кащея, прошептала:
— Что с Валерой? Мне Костя ничего не говорит...

Я вздрогнула, в моей груди всё сжалось от ожидания ответа. Вова опустил глаза, голос у него стал тише, с привкусом усталой злости:
— Его хотели отшить... но, похоже, старший брат порешал этот вопрос. Ну и побитый он.

Фраза прозвучала как тяжёлое слово — неясное и страшное одновременно. Я почувствовала, как в горле пересохло. Вова, увидев мою реакцию, поспешил смягчить:
— Да ну, не сильно там... На нём как на собаке заживает, — попытался он подбодрить, но нервно, слишком быстро.

Слёзы подпёрлись у меня на глазах; Вова заметил это и вежливо похлопал меня по плечу. И в этот момент раздался знакомый голос — Кащей, громко и по‑командирски:
— Да ну что вы там теретесь? Давайте сюда, че толпитесь?!

Вова отступил на шаг, я выпрямилась, вытирая рукой приметную слезу. В зале снова зазвучали смех и шутки, но между нами повисла тяжесть — тихая, но не исчезающая.

Шум в зале становился всё громче. Пацаны пили, курили, травили анекдоты и наперебой поздравляли Костю, который сегодня так щедро выставлял алкоголь. Кащей сидел на диване, вальяжно развалившись и приобняв меня за плечи. Его пальцы то и дело собственнически поглаживали мою шею.

В какой-то момент он наклонился к моему уху, обжигая дыханием, в котором мешался запах водки и табака.

— Т/и, ну-ка давай, взбодрись, — негромко, но с явным нажимом процедил он. — Чё сидишь как неживая? Пацаны смотрят. Улыбнись давай, покажи, как ты рада замуж за меня выходить. Не порти мне праздник.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается от глухого отвращения, но спорить не стала. Я слишком хорошо помнила, чем заканчивается его недовольство. Медленно, превозмогая внутренний надлом, я натянула на лицо яркую, фальшивую маску веселья. Я начала поддерживать разговоры, кивать на дурацкие шутки его друзей и даже пригубила предложенное вино, заставляя свой смех звучать легко и непринужденно. Пластмассовый, мертвый смех.

Но за этой маской скрывался настоящий ад.

Оглядывая прокуренный зал, я то и дело натыкалась взглядом на те углы, где обычно собирались пацаны. Ещё недавно Валера был здесь своим. Он был душой компании, авторитетным, сильным парнем, которого уважали. Если бы не эта проклятая сделка с Кащеем, Турбо сейчас стоял бы тут, шутил, подмигивал мне украдкой...

Но теперь его здесь не было. И я с ужасающей ясностью понимала: Валеры больше никогда не будет в близком кругу старших. Кащей узнал про нашу связь, и пусть Валеру не «отшили» окончательно благодаря заступничеству старшего брата, его уличная карьера и жизнь в группировке были фактически перечеркнуты. Кащей никогда не приблизит его к себе, никогда не даст подняться, всегда будет держать на дистанции, как потенциального врага.

И в этом была виновата я.

Сидя в объятиях Кащея и фальшиво улыбаясь его друзьям, Я едва сдерживала крик отчаяния. Я осознала, какую страшную цену заплатила за спасение дедушки. Я не просто отдала себя Кащею — я разрушила жизнь Валеры. Я знала, какой Костя жестокий и мстительный, и всё равно допустила, чтобы Турбо подставился под удар ради меня.

Громкий хохот Кащея над моим ухом выдернул меня из мыслей. Я вздрогнула, покрепче сжала в руке стакан и сделала глоток, изо всех сил стараясь, чтобы моя маска веселья не дала трещину прямо сейчас, на глазах у тех, кто праздновал мое окончательное крушение.

Вечер перевалил за отметку, когда тени в зале стали длиннее, а разговоры — пьянее. Кащей вдруг поднялся, оглаживая пальто, и объявил, что нам пора.
— Негоже будущей жене среди мужиков до ночи сидеть, — усмехнулся он, хотя все знали: раньше он таскал девиц с собой хоть до рассвета. Сейчас же это был лишь очередной способ показать свой статус: «моя женщина», «моя невеста».

В квартире Кащея было душно. Я, слегка пошатываясь от выпитого вина, едва успела скинуть сапоги, как в дверь требовательно постучали. Кащей, небрежно бросив пальто на кресло, подошел к двери первым. Он не спрашивал «кто там», не проявлял привычной подозрительности. Он распахнул дверь настежь — и мое сердце пропустило удар.

На пороге стоял Валера.

Я застыла в прихожей, едва не выронив пальто из рук. Я смотрела в дверной проем с таким ужасом, словно увидела призрака. Что он делает здесь? Это же самоубийство! Но еще больше меня шокировала реакция Кащея. Он не схватился за нож, не заорал, не вцепился Валере в глотку. На его лице не было ни капли гнева — лишь ледяное, расчетливое спокойствие.

— Сам пришел? Или старший брат надоумил? — Кащей небрежно повесил свое кожаное пальто на крючок, даже не глядя на Турбо.

Турбо стоял прямо, лицо было бледным, под глазом цвел желтеющий синяк. Его голос прозвучал удивительно буднично:
— Одно и другое.

Я переводила ошарашенный взгляд с одного на другого. В прихожей воцарилась противоестественная тишина. Я ждала криков, драки, угрозы оружием, но видела лишь двух мужчин, которые вели себя так, будто их связывало что-то, что было непонятным мне.

Зачем он пришел? Почему Кащей пустил его в дом, зная об их поцелуе? Каждый нерв в моем теле натянулся до предела. Казалось, воздух в квартире стал таким густым, что его можно было резать ножом. Я чувствовала себя лишней в этой игре, правила которой она до сих пор не понимала. Валера вошел в прихожую, закрыв за собой дверь, и его взгляд — холодный, отстраненный — на долю секунды встретился с моим взглядом. В нем не было нежности, лишь тяжелая, давящая решимость человека, который пришел забрать то, что считает своим, или, наоборот, окончательно сжечь все мосты.

На кухне повисла удушливая, тяжелая тишина. Свет одинокой лампочки над столом выхватывал резкие тени на лицах Кащея и Валеры. Я стояла в дверном проеме, чувствуя себя лишней в этом странном ритуале.

— В комнату иди. — коротко бросил Кащей, смотря на меня.
— Да нет, пусть останется. — сказал Турбо, от чего я напряглась в недоумении ещё сильнее.

Кащей сел на табурет, вальяжно откинувшись к стене и скрестив руки на груди. Валера сел напротив. Его поза была напряженной, как у натянутой струны, но голос оставался пугающе ровным.

— Мой косяк, что я заставил тебя усомниться в верности твоей невесты, — произнес Валера.

Его голос звучал сухо, механически, словно он зачитывал текст официального протокола. Он смотрел куда-то в сторону окна, упорно избегая моего взгляда, когда я буквально впилась в него глазами, пытаясь найти хоть одно объяснение. Я тогда начала понимала: это цена его жизни. Его заставили прийти и «закрыть вопрос».

— Думаю, говорить даже не нужно о том, что такого больше не будет, — добавил он, и только на этих словах его уверенный, холодный взгляд наконец столкнулся с моим ошарашенным взглядом.

В его взгляде было много усталости, много холода, словно ему настолько промыли мозг, что от него прежнего ничего не осталось. Он словно вычеркивал меня из своей жизни прямо сейчас, на глазах у моего «будущего мужа».

Кащей тяжело вздохнул, и этот звук больше походил на рычание запертого зверя. Он барабанил пальцами по столу. Было видно, как внутри него борются два чувства: бешеное желание разбить Валере лицо и холодный расчет. Он действительно был многим обязан старшему брату Турбо, и портить с ним отношения из-за «интрижки» перед самой свадьбой было невыгодно.

— Ладно, Валер, ладно... — процедил Кащей, прищурившись. — Я всё это понимаю. Ошиблись, попутали, бывает. Старший брат за тебя просил, я уважаю его слово.

Он сделал паузу, и атмосфера на кухне мгновенно сменилась с «мирных переговоров» на «допрос с пристрастием». Кащей медленно перевел взгляд на меня, а затем снова на Валеру. Гнев, который он так старательно подавлял, начал просачиваться сквозь напускное спокойствие.

— Но один момент мне покоя не дает, — вкрадчиво начал Кащей, и его голос стал опасно тихим. — Кто кого поцеловал? Она тебя? Или ты к ней полез?

В этом вопросе сквозила чистая, ядовитая ревность. Кащею нужно было знать: предала ли я его добровольно, или Валера просто «взял свое».

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я опустила голову, уставившись в старый линолеум, и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Весь мир сузился до этого стола и одного-единственного ответа, который мог либо спасти меня, либо окончательно уничтожить. Я видела боковым зрением, как напряглась челюсть Валеры, когда он услышал этот вопрос. Теперь от его ответа зависело всё.