чужая, но моя

/ предупреждение о том, что в главе присутствуют сцены насилия. если не желаете это читать, то пролистайте ту часть главы /

Я успокоила бабушку, заверила, что всё будет хорошо, и, стараясь не выдать себя, наконец, добралась до своей комнаты. Я рухнула на родной, такой знакомый диван, вжимаясь в продавленные подушки. Каждый предмет здесь казался особенно дорогим: старый плакат на стене, зачитанная книга на прикроватной тумбочке, пустая полка с моими безделушками. Скоро это всё перестанет быть моим. Скоро эта комната, этот дом, эта жизнь — всё будет отнято.

Я закрыла глаза, полной грудью вдыхая родной запах своей комнаты — смесь моих духов, пыли и неуловимого аромата бабушкиных пирогов, доносящегося из кухни. В этой тишине я лежала, пытаясь собрать себя по кусочкам, пока резкий стук в дверь не заставил меня вздрогнуть.

Я поднялась и подошла к глазку. Сердце ухнуло куда-то вниз, а затем забилось отчаянной, тревожной дробью. На пороге стоял Валера. Он выглядел измученным, с осунувшимся лицом и тяжёлым взглядом.

Все эти дни я хотела к нему, металась, страдала, мечтая хотя бы увидеть его. Но теперь, когда он пришёл сам, меня охватила паника. Мне нечего было ему сказать. Я сломалась, продалась — какую правду я могла ему предложить?

Я медленно приоткрыла дверь, опуская взгляд в пол, не в силах встретиться с ним глазами. Валера замер на пороге, его взгляд скользнул по моей поникшей фигуре.

— Тебя не выловить, не поймать, — с усмешкой, в которой слышались глухая обида, злость и жгучая ревность, произнес Турбо. — Идиллия у вас такая с женихом, что он от тебя ни на шаг не отходит, да?

Я медленно покачала головой в разные стороны, чувствуя, как внутри нарастает волна возмущения и отчаяния от его несправедливых слов. Но спорить не было смысла. Он уже всё знал.

— Да, всё именно так, — тихо, с сарказмом ответила я, не поднимая головы, не желая спорить и что-то доказывать, ведь все происходило на его глазах.

Валера сделал шаг вперед, его голос стал жестче, больнее.
— Ты мне ничего сказать не хочешь? Свадьба, деньги... это вообще что, Т/и?

В его взгляде, который я всё-таки решилась поднять, читалась невыносимая смесь надежды и неверия. Он изо всех сил цеплялся за мысль, что это ошибка, чья-то злая шутка.

— Ты сам уже всё сказал, Валер, — обреченно произнесла я. — Свадьба, деньги. Что ты ещё хочешь услышать?

Валера стоял на лестничной площадке, глядя на меня снизу вверх. В его глазах, обычно таких уверенных и дерзких, сейчас плескалась отчаянная, почти детская надежда.

— Сможешь выйти? Поговорим, — тихо, но с явным надрывом попросил он.

В этом простом вопросе было всё: и безумное желание запрыгнуть в уходящий, последний вагон, и отчаянная попытка переписать финал, который уже казался предрешенным. Он пришел не выяснять отношения — он пришел спасать то, что уже вряд ли можно было спасти.

Я не колебалась ни секунды. Я молча потянулась к вешалке и сняла свое пальто. Я знала, что даже если бы на моем пути сейчас стояла тысяча препятствий, даже если бы Кащей запер меня под замок — я бы всё равно нашла способ выйти к нему. Я слишком хорошо понимала: возможно, это один из последних разов в их жизни, когда мы можем вот так просто побыть наедине, без чужих глаз и обязательств.

Мы вышли на улицу. Зимняя ночь окутала нас глухой темнотой и морозным безмолвием. Снежинки медленно кружили в свете тусклого фонаря.

Валера остановился под раскидистым деревом, достал из кармана пачку сигарет, чиркнул спичкой и прикурил. Но вместо того, чтобы затянуться самому, он протянул дымящуюся сигарету мне. Он знал меня наизусть. Знал, что когда у меня внутри всё горит от волнения и страха, сигарета — это единственное, что помогает мне держать себя в руках.

Я благодарно кивнула, на моих губах на мгновение появилась мягкая, грустная улыбка.
— Спасибо, — тихо прошептала я.

В этот момент в моей голове горькой вспышкой пронеслось воспоминание о том, как Кащей всего пару дней назад грубо выбивал сигарету у меня изо рта, навязывая свои правила. Валера же не пытался меня переделать. Он просто был рядом и спасал так, как умел.

Мы стояли в тишине, вдыхая горьковатый дым. Валера поднял голову, всматриваясь в черное зимнее небо, словно искал там ответы, а затем резко перевел взгляд на меня. Его глаза хаотично бегали по моему лицу.

— Ты реально за него выйдешь, что ли? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, в нем звенело упрямое неверие в весь этот абсурд.

Я промолчала, затягиваясь крепким табаком. Мне безумно не хотелось произносить это страшное слово «да», ломая его окончательно. Но и врать больше не имело смысла.

— Получается, что да, — глухо ответила я, глядя на тлеющий огонек сигареты.

Валера горько, надрывно усмехнулся. Он нервно закивал головой, словно соглашаясь с какой-то своей невидимой и очень злой мыслью. В следующий миг он сделал шаг вперед, сокращая между нами расстояние до минимума. Его широкие, теплые ладони легли на мои ледяные щеки, бережно обхватывая мое лицо.

— Почему ты мне не сказала о несчастных деньгах?! — почти закричал он, сдерживая голос, чтобы не сорваться на крик. В его глазах отражалась невыносимая боль. — Зачем к нему нужно было идти, Т/и?! Мы бы что-нибудь придумали! Я бы... я бы землю грыз, понимаешь?!

Он беспокойно вглядывался в мои глаза, чувствуя, как его пальцы на моих щеках становятся влажными от горячих, крупных слез, которые я больше не могла сдерживать. Я смотрела на него сквозь пелену слез, и мое сердце разрывалось от осознания того, что он действительно пошел бы на всё. Но девятнадцать тысяч рублей за неделю пацану с улицы было просто не достать, и я не могла так рисковать жизнью деда.

Этот эмоциональный, разрывающий душу разговор полностью отключил нас от реальности. Мы стояли, прижавшись друг к другу, видя и слыша только свою общую боль. Мы не замечали ни мороза, ни тишины ночного двора.

И мы абсолютно не заметили, как всего в нескольких метрах от нах, тихо шурша шинами по накатанному снегу, медленно остановилась темная машина одного из близких товарищей Кащея. Свет фар на мгновение выхватил наши силуэты из темноты, но мы были слишком заняты своим прощанием, чтобы заметить нависшую над нами смертельную угрозу.

— У меня не было времени думать, Валер... — сквозь слёзы прошептала я, и мой голос сорвался от холодного ветра. — Кащей — единственный, кто мог помочь сразу. Понимаешь? Единственный, у кого могли быть эти проклятые деньги!

Турбо смотрел на меня, и в его глазах отражалась тяжёлая, мучительная борьба. Он понимал мои мотивы, но принять этот выбор до конца не мог. Внутри него всё бунтовало. Он ведь был готов ради меня отказаться от всего: забить на уличные понятия, пойти против старших, оставить Эльвиру, разрушить всю свою привычную, понятную жизнь. Он был готов к войне со всем миром ради меня одной. А я... я просто пошла и сдалась человеку, которого мы оба презирали.

Вдруг резкий, оглушительный гудок машины разрезал ночную тишину двора.

Мы оба вздрогнули и одновременно повернулись на звук. Из темноты, медленно шурша шинами по замерзшему снегу, выкатился автомобиль ближе к нам. Фары погасли, дверь захлопнулась, и из салона вышел Бык — один из самых верных и приближенных людей Кащея.

Кащей не собирался оставлять меня без присмотра даже на одну ночь. Он велел Быку караулить мой дом, следить, чтобы я никуда не сбежала. Бык задержался по дороге и опоздал — он не видел, как Валера заходил в подъезд. Но сейчас он вернулся и застал самую «интересную» картину прямо перед подъездом.

— Эу, голубки, — с издевательской, шокированной улыбкой протянул Бык, медленно подходя к нам и на ходу прикуривая сигарету. — Так много вопросов сразу назревает, вы бы знали...

У Валеры не было страха. В его глазах не было ни капли уважения к Быку или к его статусу. Но, несмотря на всю свою злость и обиду на меня, он мгновенно среагировал — плавно, но уверенно перевёл меня себе за спину, закрывая меня от чужого взгляда.

— Да можешь не прятать, — хмыкнул Бык, выпуская дым. — Я же девицу нашу не трону. Она у нас теперь особа важная.

В следующую секунду Бык резко, без предупреждения, нанёс Турбо мощный удар кулаком под дых. Валера охнул, его согнуло пополам от острой боли, воздух со свистом вырвался из легких. Бык, воспользовавшись его секундной слабостью, грубо схватил меня за руку, выдергивая из-за спины Валеры.

— Кащею сама будешь объяснять, какого хера ты тут с пацанами обжимаешься! — рявкнул он, потащив упирающуюся меня к машине.

— Пусти её! — прохрипел Турбо.

Все еще держась рукой за ноющий живот, он преодолел боль, сделал шаг вперед и мертвой хваткой вцепился в запястье Быка. На его бледном лице, несмотря на побои, заиграла дерзкая, сумасшедшая усмешка. Полное, абсолютное неуважение к старшим сквозило в каждом его движении.

— Хочешь, я сам ему всё объясню? — процедил Валера, глядя Быку прямо в глаза.

Бык на секунду опешил от такой самоубийственной наглости. Его лицо исказилось от смеси шока и злости.

— Тебе ж пиздец, Валер! Ты хоть понимаешь это? — твердо, но всё еще пребывая в шоке, выплюнул Бык.

Он резко отпустил мою руку, перехватил Турбо за плечи и с силой пихнул его на заднее сиденье своей машины. Валера пытался сопротивляться, ударил Быка локтем, но силы были не равны — удар в живот давал о себе знать. Через секунду Турбо оказался зажат в салоне.

Бык повернулся ко мне, застывшей в ужасе и ткнул в мою сторону пальцем:
— Домой пошла! Бегом! И гостей жди, поняла?!

Он быстро обошел машину, сел за руль и захлопнул дверь.

Внутри меня всё взорвалось от бессилия и дикой, удушающей ярости. Я горько, почти истерически усмехнулась. Глаза горели огнем. Не помня себя от гнева, я нагнулась, схватила с земли увесистый, заледеневший кусок снега вперемешку с грязью и с силой швырнула его вслед уезжающей машине.

С глухим стуком льдина врезалась в заднее стекло. Раздался сухой треск — на стекле поползла тонкая паутина мелких трещин.

Но Бык даже не притормозил. Машина лишь резко вильнула на повороте, взревела мотором и скрылась за углом дома, увозя Валеру навстречу неизвестности.

Комната казалась наэлектризованной от ожидания. Я провела уже целую вечность, глядя в окно на ту самую темную улицу, где минуту назад виделись чужие силуэты и чьи‑то фары. Мысли сновали между Кащеем и Турбо, между тем, что могло случиться с нами тогда — в ту секунду — и тем, что обязательно произойдет со мной, если Кость вернётся в бешенстве. По квартире доносилось негромкое дыхание бабушки из соседней комнаты; её равномерный сон был единственным, что мешало разрываться на части.

Я едва успела прилечь на диван, закрыв глаза на пару секунд, когда в дверь раздался такой грубый, оглушительный стук, что стекла в окне дрогнули. Казалось, дом вздрогнул вместе со мной. Кто-то бомбово стучал, не думая о старушке, не думая ни о чём, кроме собственного гнева.

Я открыла дверь и увидела Костю. Он был не просто зол — он был пьян и раскалён от ярости. Розовато‑багровое лицо, глаза сужены, в носу — резкий запах спирта и табака. В порыве, не давая мне произнести ни слова, он вонзил руку в мою шею.

Всё произошло быстро и зверски: его пальцы сжали горло, он буквально протащил меня через порог, не замечая, как бабушка ещё глубже утопла в подушке. Дверь захлопнулась за нами, и квартира заполнилась его тяжёлым дыханием. Он вонзил меня в диван, так что подушка захрумкала, и теперь стоял нависший надо мной, как громила.

— Что с Валерой? — прохрипела я под его руками, не думая о том, что спрашивать про него - это последнее, что я сейчас должна была сделать.

— Это я должен спросить. Что у тебя с Валерой!? — кричал он, голос режущий, слепой от ярости.

Мое горло сдавило от страха, руки разбегались в бесполезной попытке оттолкнуть его. Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. Из носа к горлу бросил ревущий прилив адреналина — боль, которая мешала думать. Запах его перегара залил лицо; в ушах звенело.

Я пыталась ответить, но слова застревали, тонкие, как стёкла. В голове — будто крутящаяся пластинка: Валера, Валера, Валера... Что ему сказать? Что Быку показалось или что ничего не было? Что все было ошибкой?

Костя шагнул ближе, его тень закрыла окно, и мир сузился до его лица и моей собственной, застывшей в страхе реакции. Его голос ломал тишину:
— Кто он для тебя?! — ревел он, не давая мне дышать.

Мои пальцы инстинктивно вцепились в край дивана. В голове промелькнула мысль о Турбо, о том, что пока он стоит надо мной в пьяной ярости, с ним могут твориться самые худшие вещи. И эта мысль была хуже всего — хуже боли в шее, хуже страха за себя. Я смещалась, пытаясь найти воздух.

Его злило мое молчание. Злило то, что я не оправдываюсь и молчу, вместо того, чтобы сказать хоть что-то. Я понимала, что любое оправдание будет звучать смешно, учитывая ревность и бесконечные подозрения Кащея.

Одним резким, почти звериным рывком Кащей рванул ткань — послышался сухой треск рвущихся нитей, и одежда, бесполезным лоскутом, упала на пол.

— Подожди, Кость... — выдохнула я, пытаясь перехватить его запястья, но голос дрогнул, утонув в тяжелой тишине комнаты.

Он не слышал. Или не хотел слышать. В глазах, лишенных привычной ледяной усмешки, читалась лишь глухая, пульсирующая ярость. Не теряя ни секунды, он навис надо мной, наваливаясь всем весом, и его пальцы — холодные и жесткие, как металл — сомкнулись на её горле.

Он не душил, но давил с такой расчетливой силой, что моя голова безвольно утонула в мягкой обивке дивана. Дыхание перехватило, воздух стал роскошью, а мир вокруг сузился до его напряженного лица и этого властного, не терпящего возражений прикосновения.

Запах перегара и табака заполнил всё пространство, вытесняя воздух. Я чувствовала, как его вторая рука грубо сжимает мое оголенное бедро, а после медленно водит пальцами по ляшке между ног. Его действия были лишены малейшего намёка на нежность — это была не близость, а допрос, пытка, попытка клеймить то, что он считал своей собственностью.

Он понимал, что значит мое молчание. Если бы ничего не было, то я бы сказала об этом сразу, ничего не боясь. Но мое молчание значило то, что кто-то был первым, первым до него. Он бесцеремонно ввел холодные пальцы в меня, вглядываясь в мои глаза. Кащей желал видеть, что я все слышу, вижу и чувствую. Желал, чтобы я пожалела о том, что сделала.

Я зажмурилась, мое лицо исказилось от боли и отвращения. Я чувствовала себя униженной, раздавленной под весом его грубости. Каждый его жест был словно удар, напоминающий о том, что мое тело мне больше не принадлежит.

— Что было между вами? — вновь прорычал он, его голос вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Отвечай!

Я молчала, сжав зубы и впиваясь ногтями в обивку дивана. В голове пульсировала только одна мысль: лишь бы это закончилось. Но Кащей не отступал. Его настойчивость становилась всё более агрессивной, он требовал признания, желая вырвать из меня правду вместе с душой. Движения его рук стали резче, злее, заставляя меня содрогаться.

— Я жду, Т/и! — он придвинулся к её уху, обжигая кожу ядовитым дыханием, словно дразнит.

Сопротивляться больше не было сил. Физическая боль смешалась с моральным истощением, и плотина рухнула.

— Поцелуй... — выдохнула я на одном дыхании, мой голос сорвался в хрип. — Только один поцелуй был.

Эти три слова подействовали как ледяной душ. Кащей мгновенно замер. Всё его тело, только что напряжённое и яростное, оцепенело. В комнате воцарилась оглушительная, мёртвая тишина. Он не убрал рук, но перестал двигаться, вглядываясь в мое заплаканное, измученное лицо так, словно видел его впервые. Это признание — такое простое и одновременно сокрушительное — на мгновение выбило почву у него из-под ног, превращая его из палача в человека, который только что услышал свой собственный приговор.

Кащей никогда не был праведником. На улице его знали как человека жесткого, циничного и беспринципного, готового переступить через любые правила ради своей выгоды. Но среди всей этой уличной грязи у него оставался один пунктик — почти старомодный, глубокий и нерушимый.

Он ценил в девушках невинность. В том суровом, изломанном мире, где они жили, женская чистота казалась ему редким, почти священным сокровищем. Кащей искренне уважал концепцию «один мужчина на всю жизнь», видя в этом особую гордость и силу характера. Я для него была именно такой — чистой, нетронутой, и он втайне гордился тем, что она достанется именно ему, не зная о Валере.

Именно поэтому, когда слепая ярость отступила, его накрыло ледяным осознанием. Он чуть не сломал, чуть не опорочил собственную невесту. В пьяном угаре, из-за бешеной ревности к какому-то жалкому поцелую, он едва не забрал мою невинность силой, превратив то, что должно было стать важным моментом, в грязное и уродливое насилие во время банальной ссоры. Ему, привыкшему брать всё, что хочется, впервые в жизни стало по-настоящему стыдно передо мной.