чужая, но моя

Я лежала на краю двуспальной кровати, уткнувшись лицом в холодную стену. На мне была старая, растянутая мужская футболка Кащея — серая, застиранная, пахнущая его крепким табаком и каким-то чужим, удушливым одеколоном. Эта ткань неприятно липла к телу, напоминая о том, где я нахожусь.

Простыня за моей спиной зашуршала. Тяжёлое, горячее тело Кащея придвинулось ближе. Я замерла, сжав кулаки, когда его широкая, мозолистая ладонь бесцеремонно легла мне на талию, а пальцы начали настырно забираться под край футболки, оглаживая бедро. Он дышал мне в затылок перегаром, уверенный в своей безоговорочной победе.

Внутри меня что-то оборвалось. Страх, копившийся весь день, вдруг перегорел, оставив после себя лишь глухую, ядовитую злость.

Я резко, даже борзо перехватила его руку за запястье и с силой сбросила ее со своего тела. Развернувшись на спину, я вызывающе посмотрела на Кащея. В полумраке комнаты его лицо выражало крайнее недоумение — он явно не ожидал от сломленной девчонки такого резкого отпора.

— Подожди уже до свадьбы, Кость, — с фальшивой, лицемерной добротой протянула я, слегка приподнимая уголки губ. Мой голос звучал на удивление уверенно, почти издевательски. — Куда ты так торопишься? Всего пять дней осталось.

Кащей на мгновение опешил, всматриваясь в мое лицо, а затем его глаза недобро сузились. Обида и уязвлённое мужское самолюбие мгновенно взяли верх.

— Порядочная дофига, что ли? — прошипел он, придвигаясь ближе и нависая надо мной. Его голос так и сквозил злостью от того, что его обломали. — Права тут качать мне будешь?

Я тяжело, шумно вздохнула. Во мне не осталось сил на то, чтобы дрожать перед ним и умолять. Хватит. Я и так отдала ему всё, что у неё было. Теперь меня вела вперёд чистая, концентрированная усталость и злость.

Я посмотрела прямо в его темные, злые глаза и ровным, ледяным тоном произнесла:

— Слушай, может, ты съездишь сейчас к сестре Эльвиры, вернёшься довольный, а меня просто оставишь в покое? Хотя бы на эту ночь.

Слова упали между нами, как тяжёлые камни. Я не отвела взгляд, продолжая смотреть на него в упор, готовая к любой его реакции. Кащей застыл, тяжело дыша, и в комнате снова повисла удушливая, опасная тишина.

Я добилась своего покоя на ночь, но утро началось не с мягкого света, а с агрессивного, рваного звука из телевизора. Я вздрогнула и открыла глаза, чувствуя, как в висках пульсирует тяжелая боль. Вчерашняя усталость никуда не ушла, она лишь застыла в теле свинцом.

Кащей сидел в кресле, закинув ноги на журнальный столик, и равнодушно щелкал каналами, выкрутив громкость на максимум.

— Мог бы и потише сделать... — прошептала я, садясь на кровати и закрывая лицо ладонями. Голос был хриплым и слабым.

Кащей резко обернулся. Его лицо за ночь не стало добрее. Обида за вчерашний «отворот-поворот» кипела в нем, требуя выхода.

— Че за разговоры то?! — прокричал он, даже не пытаясь смягчить тон. — «Потише сделай», «до свадьбы подожди»... Ты чё, правила мне тут устанавливать вздумала?

Я тяжело поднялась, стараясь не смотреть на него. Я потянула вниз подол растянутой футболки и направилась к выходу из комнаты, в сторону ванной.

— Ты сам говорил, что до свадьбы трогать не будешь, — бросила я через плечо, стараясь звучать ровно.

Но Кащей не дал мне уйти. Он вскочил с кресла, в два шага преодолел расстояние между нами и больно перехватил меня за локоть, разворачивая к себе. Его глаза опасно сузились.

— Ты мне за слова будешь подтягивать, Т/и?! — прошипел он ей в лицо. — Забыла, чьи бабки твоего деда сейчас спасают?

Я почувствовала, как внутри закипает холодная, колючая ярость. Я рванула руку, выдергивая её из его хватки с такой силой, будто его прикосновение было ядовитым. Я отступила на шаг, глядя на него с таким нескрываемым отвращением, словно он был грязью под моими ногами.

— А ты мне во всем будешь указывать так, словно я твоя собака?! — выкрикнула я, и мой голос зазвенел от накопившейся боли и унижения.

Кащей на секунду онемел от моей дерзости, но я уже не могла остановиться. Я сделала еще шаг назад, в сторону коридора.

— Хочешь собаку — так заведи её! Будет тебе тапочки приносить и молчать, когда ты орешь! — бросила я.

Я не пошла умываться. Мне нужно было выбраться отсюда, вдохнуть воздуха, который не пропитан его присутствием.

Два дня в квартире Кащея тянулись как одна бесконечная, липкая лента. Он словно поставил меня на невидимый поводок, не отпуская от себя ни на шаг. Домой к бабушке меня не пускали даже на ночь, лишь пару раз я забежала домой на несколько минут — Кащей лишь криво усмехался, говоря: «Я твой жених, Т/и. Привыкай к новому дому».

Даже в училище он сопровождал меня, демонстративно дожидаясь у крыльца в своей машине, пока я была на лекциях. Он становился более снисходительным, почти спокойным, только когда я не перечила ему, превращаясь в безмолвную тень. Я поняла правила игры: чем меньше я говорю и чем больше молчу, тем меньше у него поводов для вспышек гнева.

На второй вечер в квартире Кащея устроили большой семейный ужин. За столом собралась вся его родня: дядя с тяжелым взглядом, шумные двоюродные братья, друзья матери и верная свита Кащея из группировки. Я сидела по центру стола, рядом с Кащеем, и вид у меня был поистине кладбищенский. Я практически не притрагивалась к еде, игнорировала громкие, хмельные тосты и смотрела в одну точку с абсолютно равнодушным, мертвым лицом.

Когда ужин подошел к концу и гости начали постепенно расходиться, мать Кащея, убирая со стола грязные тарелки, жестом позвала меня на кухню.

— Ты бы хоть как-то радовалась, Т/и! — с явной претензией прошептала взрослая женщина, с силой ставя стопку тарелок в раковину. — Люди смотрят, шепчутся. Сидишь как на поминках.

— Чему радоваться? — безжизненно ответила я, прислонившись к дверному косяку.

— Не похороны, а свадьба намечается! — отрезала женщина.

Я горько усмехнулась. Я знала, что эта женщина всё прекрасно понимает. Она видела, что этот брак — чистая коммерция, приправленная насилием, но продолжала гнуть свою линию.

— Мой сын тебя любит, — продолжала мать Кащея, вытирая руки о фартук. — И заметь, это ты пришла к нему просить помощи, а не он к тебе. Он тебя спасает, Т/и. Твоего деда спасает.

— У меня выбора не было, — покойно, почти шепотом произнесла я, уставившись в стену над кухонным столом. Эти упреки уже не жалили меня, они проходили сквозь меня, как холодный туман.

Женщина замерла, её лицо исказилось в какой-то подлой, болезненной гримасе. Она хотела ударить посильнее, заставить меня чувствовать вину за свою неблагодарность.

— Выбор есть всегда! — с ядовитой жесткостью бросила она, разворачиваясь и уходя вглубь кухни.

Эта фраза должна была ранить, должна была заставить меня задуматься о «правильности» моего поступка. Но мне было уже всё равно. Глухая пустота внутри стала моей надежной броней. Я понимала, что «выбор», о котором говорила мать Кащея, означал смерть дедушки, и этот вариант я отмела сразу. Теперь оставалось только терпеть и ждать, когда этот спектакль наконец-то закончится.

Третий день с ним тянулся невыносимо медленно. Кащей держал меня в ежовых рукавицах, не оставляя мне ни секунды личного пространства. Каждая моя попытка просто выйти на улицу одной или хотя бы задержаться в ванной пресекалась на корню. Внутри меня всё горело от желания сорваться, побежать в наш двор, найти Валеру, просто увидеть его издалека, чтобы убедиться, что он жив и как-то справляется с этой новостью. Но Кащей был рядом, как тень, как надзиратель, наслаждаясь своей безграничной властью.

Кульминацией этого дня стала примерка свадебного платья. Меня заставили встать на стул в центре большой комнаты. Вокруг меня, как стервятники, кружили мать Кащея, он сам и парочка его друзей, которые пили пиво и отпускали сальные шуточки. Платье было белым, пышным, дорогим — и оно казалось мне саваном, который на меня примеряют заживо.

— Ну как, нравится? — спросил Кащей, по-хозяйски оглядывая мою фигуру.

Я заставила себя кивнуть, натягивая на лицо вымученную, безжизненную улыбку.
— Красивое, — механически произнесла я, глядя в пустоту перед собой.

— Надо бабуле твоей показать, — вдруг сказал Кащей, и я мгновенно побледнела. Ощущение ледяной паники сдавило горло. — Ты же рассказала ей про свадьбу? — Он прищурился, в его голосе прозвучало подозрение.

— Расскажу... как-нибудь. Время ещё есть, — быстро ответила я, поспешно слезая со стула и пытаясь спрятаться за складками ткани.

— Какое время, Т/и?! — взвился Кащей, его голос зазвенел от недовольства. — Три дня до росписи осталось! Ты что, за дурака меня держишь? А ну, давай собирайся. Сейчас поедем и всё ей расскажем. Вместе.

Я попыталась что-то оспорить, пробормотать про состояние бабушки, про то, что лучше я сама... Но всё было бесполезно. Кащей уже закусил удила. Моя дикая усталость — физическая и моральная — дала о себе знать. Сопротивляться больше не было сил. Я пошла переодеваться, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает.

Когда мы вышли на улицу, холодный воздух немного привел меня в чувство. Я машинально потянулась к карману куртки, выуживая пачку сигарет. Мне отчаянно нужно было затянуться, чтобы унять дрожь в руках. Но едва я коснулась фильтра, как почувствовала на себе тяжелый, предупреждающий взгляд Кащея. Он не сказал ни слова, но в его прищуренных глазах было столько холодного запрета, что я замерла.

Я медленно, почти покорно убрала пачку обратно в карман. Мне было противно от собственной слабости, но она понимала: сейчас не время для бунта. Впереди был самый сложный разговор в моей жизни.

Серый зимний двор моего дома встретил нас привычной унылой прохладой. Снег под ногами противно скрипел, заглушая тяжелые шаги Кащея, который крепко держал меня за предплечье, фактически ведя меня на буксире. Я шла с опущенной головой, глядя на грязные следы на тропинке, чувствуя себя безвольной марионеткой.

Мы уже почти подошли к моему подъезду, когда я краем глаза уловила какое-то движение у угла дома. Я подняла голову, и мое сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось о ребра.

Там, в тени кирпичной стены, стоял Валера.

Он был в своей неизменной темной куртке, засунув руки в карманы. Его фигура казалась удивительно одинокой и хрупкой на фоне этих безликих пятиэтажек. Турбо смотрел прямо на меня. В его глазах не было злости, которую я так боялась увидеть, — там была лишь бескрайняя, глухая обреченность. Он молча наблюдал за тем, как Кащей, уверенный в своей безнаказанности и триумфе, тащит меня под руку к подъезду, словно свою законную добычу.

Я замерла на месте, как вкопанная. Ноги мгновенно стали ватными, отказываясь подчиняться. Я смотрела на Валеру, чувствуя, как горячие, жгучие слезы застилают обзор, превращая его силуэт в размытое темное пятно. Мне хотелось крикнуть, вырваться, побежать к нему, но я не могла сделать даже вдоха.

— Чё застыла-то? — грубо прикрикнул Кащей, недовольно дернув меня за руку и бесцеремонно подталкивая вперед.

Его резкий голос, полный хозяйского раздражения, мгновенно вернул меня в суровую реальность. Я испуганно вздрогнула, резко повернулась к Кащею, а затем снова, с надеждой и паникой, метнула взгляд назад, на тот самый угол дома.

Кащей, заметив мое странное поведение, нахмурился и проследил за моим взглядом. Он прищурился, всматриваясь в серые зимние сумерки у кирпичной стены. Но там уже никого не было. Валера исчез так же бесшумно, как и появился, словно был лишь призраком моего измученного сознания.

— Долго мы морозиться тут будем? — недовольно проворчал Кащей, сильнее толкая меня в спину, прямо к тяжелой металлической двери подъезда. — Шевелись давай.

Я ничего не ответила. Послушно, словно сломанный механизм, я шагнула в темный прохладный подъезд. Но прямо перед тем, как закрыть за собой дверь, я не выдержала. Я резко обернулась назад, бросая отчаянный, полный надежды взгляд на опустевший двор, молясь увидеть хотя бы тень Валеры.

Но улица была пуста. Лишь холодный ветер гонял по замерзшему асфальту серую поземку.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась бабушка. Её лицо, осунувшееся и бледное от трёхдневного мучительного ожидания, мгновенно преобразилось. Увидев меня, она всплеснула руками и тут же крепко, до боли прижала меня к себе.

Я не выдержала. Сдерживаемые так долго слёзы хлынули из глаз горячим потоком. Я уткнулась носом в тёплую домашнюю кофту бабушки, судорожно обнимая её в ответ, словно пытаясь найти в этих объятиях защиту от всего мира.

— Три дня у Наташки ночевать... Господи, деточка, ты что же делаешь? Я тут чуть с ума не сошла, места себе не находила! — приговаривала бабушка, ласково гладя меня по дрожащей спине и целуя в макушку. Из-за слёз и облегчения она даже не сразу заметила фигуру, стоявшую за моей спиной в полумраке лестничной клетки.

— Да какой Наташки? — раздался из коридора сытый, развязный смешок Кащея.

Он бесцеремонно шагнул в прихожую, закрывая за собой дверь, и по-хозяйски положил тяжёлую руку на мое плечо, притягивая меня к своему боку.
— У меня она была, Лидия Ивановна. Под моим присмотром, так сказать.

Бабушка замерла. Её руки медленно опустились. Она в глубоком недоумении и тревоге перевела взгляд с довольного лица Кащея на заплаканную меня, опустившую голову. В воздухе мгновенно повисла тяжёлая, звенящая пауза.

— Проходите... проходите на кухню, — тихо, растерянно прошептала Лидия Ивановна.

Мы прошли в тесную кухоньку. Кащей, чувствуя себя абсолютным победителем, ликующе скомандовал:
— Ну, хозяйка, наливай чай! Мы не просто так пришли, мы с гостинцем.

Он с глухим стуком водрузил в центр стола коробку с покупным тортом, перевязанную грубой бечёвкой.
— И с новостью. Хорошей новостью.

Бабушка дрожащими руками начала расставлять на столе кружки. Ложечки со звоном бились о фарфор, выдавая её крайнее волнение. Она не сводила отчаянного, вопрошающего взгляда с меня поникшей, которая сидела на краешке табурета, уставившись в пол.

— Ну... что за новость-то? — тихо спросила бабушка, присаживаясь напротив.

Кащей довольно улыбнулся, закинув руку на спинку моего стула.
— Женимся мы, Лидия Ивановна. Женимся! Подаём заявление.

Бабушка на секунду лишилась дара речи. Её лицо вытянулось от шока. Она качнулась вперед и слегка пихнула меня в плечо, словно пытаясь разбудить меня от кошмарного сна, отчаянно надеясь услышать опровержение:
— Что ты городишь-то, Костя?.. Т/и, скажи... Правда, что ли?

Я заставила себя поднять голову. Горло сдавило спазмом, но я выдавила из себя ровное, безжизненное:
— Правда, ба.

Лидия Ивановна резко охнула и схватилась рукой за левую сторону груди, там, где под старым халатом бешено колотилось слабое сердце. Она всё поняла. В её голове мгновенно сложился этот страшный пазл. Она знала, что девятнадцать тысяч рублей на операцию деда дал именно Кащей. Тогда она плакала от благодарности, но сейчас... Сейчас она поняла, какую цену за эту благодарность пришлось заплатить её девочке. Лидия Ивановна медленно опустилась на стул, словно подкошенная. Её мир, казалось, остановился. Ей не нужна была жизнь мужа ценой рабства и несчастья любимой внучки.

— Всё нормально, ба, — тихо сказала я, превозмогая собственную боль. Я протянула руку через стол и бережно накрыла ладонь бабушки. — Всё хорошо будет.

Бабушка подняла на меня полные слёз, укоризненные глаза. Она медленно покачала головой и достала из кармана застиранный платок.

— Ты мне это сколько раз уже говорила? — горько, с надрывом прошептала старушка. — «Хорошо, ба, всё хорошо»... Да только что-то я не вижу здесь ничего хорошего. Ничего...

Бабушка, всхлипывая, ушла в комнату, оставив меня и Кащея в тягостной тишине кухни. Воздух всё ещё пах тортом и невысказанным горем. Кащей сидел, довольный собой, словно не заметил слёз бабушки, но я видела его насквозь. Мне нужно было действовать быстро.

Я повернулась к нему, мое лицо было бледным, но решительным.
— Я останусь дома на ночь, Кость, — твёрдо сказала я, хотя голос всё ещё дрожал. — Бабушка сейчас совсем плоха, я не могу её одну оставить. Ей нужна моя поддержка.

Улыбка Кащея мгновенно сползла с лица. Его глаза сузились, выражая недовольство. Он только что добился, чтобы я оставалась у него, и теперь я осмеливалась ему перечить. Он хотел возразить, но я не дала ему шанса.

Она сделала шаг к нему, заставляя себя натянуть на лицо самую убедительную, хоть и фальшивую, улыбку.
— Послушай, Кость, — мой голос стал мягче, в нём появилась приторная, лицемерная нежность, которой я никогда раньше не позволяла себе в его присутствии. — У нас ещё столько времени будет вместе провести. Целая жизнь впереди. Мы ведь теперь будем жить вместе, правда? После свадьбы.

Мои слова, полные притворной покорности и принятия их общей будущей жизни, мгновенно подействовали на Кащея. Его надутое самолюбие было польщено. Он увидел в моих словах не принуждение, а осознанный выбор, который я делает. Он видел, как я, казалось, полностью принимает то, что мы будем в браке, жить вместе. Это было именно то, что он хотел от меня услышать. Его лицо медленно расслабилось, а в глазах мелькнуло торжествующее удовлетворение.

Заметив, как он смягчился, я сделала следующий ход, осторожно, как по минному полю.
— Так что, давай я останусь сегодня у себя. А завтра я сама приду к тебе утром, как ты скажешь.

Кащей несколько секунд смотрел на меня, обдумывая. Он видел мою уступчивость, мое согласие с его планами, и это было для него важнее, чем одна ночь. В его голове промелькнула мысль о контроле. Если я сама прихожу, это его победа.

Он кивнул, на губах снова появилась довольная, хищная усмешка.
— Ну ладно, — милостиво произнес он. — Смотри мне. Жду тебя завтра утром, никуда не опаздывай.

Я почувствовала, как меня обдало холодом, но я кивнула в ответ, сохраняя на лице вежливую улыбку. Мне удалось отвоевать эту ночь. Одну-единственную ночь. Но даже эта маленькая, горькая победа была сейчас на вес золота.

.