чужая, но моя

/ предупреждаю, что в данной главе подробно описывается половой акт (18+), нежелающие это читать - переслите ту часть главы /

Гул голосов постепенно стих. Парни один за другим покидали зал, бросая любопытные, а порой и осуждающие взгляды. Наконец, двери закрылись, оставив меня один на один с Турбо. В тишине зала был слышен только мой прерывистый, свистящий выдох. Я всё ещё прижимала руки к шее, пытаясь вдохнуть полной грудью, и чувствовала, как на коже остаются красные, болезненные следы от пальцев жениха.

Турбо стоял на некотором расстоянии, его фигура была напряжена. Его глаза горели, но он не двигался. Гордость, или, возможно, какая-то внутренняя борьба, не позволяла ему подойти сразу. Он смотрел на меня, на мои дрожащие плечи, на то, как я пытается справиться с болью и страхом.

Но затем что-то в нём сломалось. Ненависть к Кащею, к этому самодовольному ублюдку, который посмел так обращаться со мной, боролась с его собственной дикой ревностью. Он ненавидел его за эту боль, которую он мне причинил. Ненавидел, но его ревность, точившая его изнутри из-за Желтого, оказалась сильнее даже этой ненависти. Он хотел сделать то же самое, что и Кащей, но только он не мог.

Наконец, он сделал шаг, затем ещё один. Подошёл ко мне и, не говоря ни слова, осторожно, но настойчиво убрал мои руки от горла.
— Покажи, — прохрипел он, его голос был низким и грубым, но в нём слышались нотки чего-то, похожего на заботу. — Покажи шею.

В тишине пустого зала его пальцы, неожиданно тёплые, осторожно коснулись моей кожи. Он рассматривал наливающиеся синяки — багровые отметины от пальцев Кащея, которые теперь выглядели как уродливое ожерелье на моей бледной шее.

— Опасную игру ты ведешь, — прошептал он, и в его голосе больше не было той ядовитой злости, что кипела на улице. — С огнём играешь. Ты хоть понимаешь, что он мог сделать? Еще секунда — и...»

Он осекся, его взгляд на мгновение смягчился. Теперь в нем читалось не желание наказать, а подлинный, почти болезненный страх за меня. Я подняла на него глаза, в которых застыл немой вопрос, мучивший меня всё время с того момента, как она вышла из ларька.

— Ты же простил её? — прошептала она, и её голос дрогнул, едва не сорвавшись. — Свою девушку. После того, что случилось... Ты её простил?

Его лицо мгновенно изменилось. Черты заострились, взгляд стал холодным и закрытым, словно он захлопнул перед ней дверь. Он убрал руку от моей шеи и нахмурился, не желая продолжать этот разговор.

— Всё сложно, Т/и, — бросил он, отводя глаза. — Очень сложно»,
— Но она ведь изменила тебе, — настаивала я, желая услышать хоть одно оправдание, — А меня выставляешь виноватой из-за выдуманной измены? Хотя меня просто подвезли до дома.

Он горько усмехнулся и посмотрел на меня с какой-то безнадежной честностью.
— А я? — спросил он. — Кто я такой, чтобы обвинять её в измене? Как я могу требовать от неё верности, когда сам...

Я почувствовала, как по телу пробежала крупная дрожь. Мне показалось, что почва уходит из-под ног, что я теряю его — медленно, но необратимо. Он был рядом, но мысли его были где-то там, в той другой жизни, которую он не мог или не хотел окончательно оставить. Он заметил мою реакцию — то, как я побледнела и как мелко вновь затряслись мои плечи. Его взгляд снова смягчился, и он осторожно взял мння за руки.

— Послушай меня, — сказал Турбо, заставляя посмотреть на него, —  Наши отношения... с ней... они на паузе. Понимаешь? Всё на паузе. Я не могу просто всё перечеркнуть, но и продолжать так тоже не могу

Я молчала, глядя на наши переплетенные пальцы. «На паузе» — это слово звучало как приговор. Оно не давало надежды, оно лишь продлевало агонию неопределенности. Но в его глазах, полных усталости и чего-то, что я не могла разгадать, я видела, что сейчас это — максимум того, что он может мне пообещать.

В этот момент дверь зала снова распахнулась. На пороге возник Кащей. Лицо его было по-прежнему искажено гневом, но взгляд горел недобрым предвкушением. Турбо, почуяв его приближение, мгновенно отшатнулся от меня. Он отошёл на пару шагов, изображая равнодушие, чтобы ничем не выдать близость, не дать повода для новых подозрений. Кащей прошёл мимо него, даже не удостоив взглядом, и остановился прямо передо мной.

— Жди меня ночью, — небрежно бросил он, и в его голосе слышалась неприкрытая пошлость и требование. — Заявлюсь. Я ещё не закончил наш разговор. Может так усвоишь что нибудь.

Его слова прозвучали как унизительное клеймо, как приказ «шлюхе». Я подняла на Валеру потухший взгляд, в котором читалось отчаяние и омерзение от услышанных слов. Я  увидела, как его лицо мгновенно налилось кровью. В его глазах вспыхнул огонь, и он сделал шаг к Кащею, не в силах сдержать нарастающую ярость.

— Веди себя уважительнее, — прошипел Турбо, его голос был низким и опасным. — Она всё-таки девушка. Не тебе так с ней говорить.

В законах группировки всегда было правильно, что те, кто старшие, тех нужно уважать. Валера знал это, но в его голове строилось свое понимание - кого нужно уважать, кого остерегаться, кого лучше избегать. Он считал, что уважение нужно заслужить, а не просто быть старшим группировки.

Я, понимая, что сейчас начнется новая, ещё более страшная волна агрессии, инстинктивно выбросила руку и коснулась плеча Валеры, пытаясь остановить его. Мои пальцы впились в ткань его футболки, умоляя молчать, не лезть на рожон. Но Кащей уже всё видел. Он увидел этот жест, этот непроизвольный, но такой красноречивый призыв. Увидел, как я, поникшая и униженная им самим, ищет поддержки у другого. Его глаза сузились. Вспышка осознания, или, скорее, подтверждения его самых страшных подозрений, пронеслась по его лицу.

Он резко развернулся, схватил меня за локоть так сильно, что я вскрикнула от боли.
— Пошли. Вон. — прорычал он, и в его голосе было столько ярости, столько угрозы, что она поняла: спорить бесполезно.

Он потащил меня к выходу, игнорируя Валеру, игнорируя всех в зале. Как только дверь захлопнулась за нашими спинами, то Валера тут же бросился за нами, пока не врезался в плечо Быка - друга Кащея.
— Ты потише будь, Валер — невозмутимо сказал Бык, уперевшись рукой в грудь Турбо, останавливая его, — Какой-то ты дерганный сегодня...Нервный. 

Кащей вытащил меня из зала с такой силой, что я едва успевала переставлять ноги. Холодный ночной воздух мгновенно ударил в лицо, но я почти не чувствовала его — внутри всё горело от страха. Он бросил меня на асфальт у входа, заставляя удержаться на ногах, и резко развернул к себе.

— Что это за ласки ты раздаёшь? — прошипел он, его лицо было искажено яростью. — Что это за жесты? К другим! Я тебе слишком много стал позволять, я вижу. Совсем совесть потеряла.

Его пальцы впились в мое предплечье, и я подняла глаза. В этот момент дверь зала снова распахнулась, и на пороге появился любовник. Он бросил на меня быстрый, полный боли и ярости взгляд, но затем, заметив друзей Кащея, которые вышли следом и теперь внимательно наблюдали за ним, он сжал губы и, не сказав ни слова, напряженно ушёл в темноту. Его силуэт быстро растворился за углом. Я знала, что ему нельзя было вмешиваться, что он сам понимал всю опасность.

— Это не то, о чем ты думаешь, — поспешно начала я, пытаясь успокоить его. Я видела, как ярость пылает в его глазах, и знала, что сейчас ему нельзя давать повода. — Я просто... я не хотела, чтобы ты снова дрался. Я хотела остановить его, не допустить новой ссоры. Ты же только что успокоился, я не хотела, чтобы он тебя снова вывел.

Я постаралась выглядеть максимально искренней, мой голос звучал мягко, почти умоляюще. Этот расчет, это умение играть, давались мне с трудом, но сейчас это был единственный способ выжить. Я даже слегка прижалась к нему, стараясь изобразить ласку. Кащей нахмурился, но затем его хватка чуть ослабла. Он посмотрел на меня, пытаясь прочитать правду в моих глазах, и, кажется, поверил. Или сделал вид, что поверил. Его гнев медленно отступал, уступая место собственническому чувству удовлетворения.

— Ладно, — проворчал он, отпуская меня. — Смотри мне. И запомни: ещё раз увижу, что лезешь к чужим, — плохо будет.

Это был её шанс.
— Сегодня... сегодня, может, не надо? — осторожно начала я. — Дедушка из больницы вернулся. Он и так устал, ему нужен покой. Может придешь в другой день?

— Это не обсуждается, — резко отрезал он, и его голос снова стал жёстким. — Я приду. И нечего тут прикрываться дедом. С твоим дедом мы знакомы. Я с ним и поговорю, если надо.

Он бросил на меня последний, предупреждающий взгляд.
— Иди домой. Жди.

Я не стала спорить. Развернувшись, я медленно пошла к подъезду, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд. Дедушка, больница, торт — всё это смешалось в голове в один сплошной кошмар. Он придёт. И я знала, что эта ночь не принесёт ей ни покоя, ни свободы.

Каждый шаг давался мне с трудом. Холодный воздух щипал щеки, а в голове эхом отдавались слова Кащея. Я шла, низко опустив голову, пытаясь собрать разрозненные мысли в хоть какую-то связную картину.

Внезапно из-за угла дома меня резко схватили за руку и притянули к стене. Я вскрикнула от неожиданности, но тут же узнала его. Турбо. Его глаза горели в полумраке, а лицо было напряжено.

— Ты как? — его голос был хриплым, полным беспокойства. Он быстро осмотрел меня с ног до головы, его взгляд задержался на шее, где ещё виднелись следы пальцев Кащея. — Он тебе ничего не сделал?

— Всё хорошо, — выдохнула я, пытаясь успокоить его, а заодно и себя. — Просто психовал, как обычно. Но уже всё хорошо.

Он отпустил меня, но не отошёл. Мы стояли так, в нескольких сантиметрах друг от друга, в тишине вечера. В глазах каждого читалась тоска — тоска по этим тайным встречам, по украденным мгновениям, по той близости, которую мы могли разделить только вдали от чужих глаз.

Он медленно поднял руку и осторожно коснулся моей щеки. Его пальцы скользнули по коже, и в этом прикосновении было столько нежности, столько невысказанных чувств, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд опустился на мои губы, и я почувствовала, как мои собственные губы отвечают на немой призыв.

Он наклонился, и наши губы встретились. Поцелуй был нежным, но в то же время страстным, полным отчаяния и желания. Он гладил меня по лицу, по волосам, словно пытаясь убедиться, что я здесь, рядом, живая и настоящая. В этом поцелуе было всё: и боль, и страх, и безумная, запретная любовь, которая разгоралась между нами, несмотря ни на что.

Когда он оторвался от меня, его глаза всё ещё горели. Он крепко взял меня за руку и, не говоря ни слова, уверенно повёл к соседнему подъезду.

— Куда мы? — спросила я, удивлённо глядя на знакомый, но в то же время чужой дом. — Кто здесь живёт?
Он открыл дверь подъезда, пропуская менч вперёд.
— Я, — коротко ответил Турбо.

Едва дверь квартиры захлопнулась за нами, как мы набросились друг на друга. Слова были не нужны, наши тела говорили сами за себя. Поцелуи были жадными, отчаянными, полными накопившейся тоски и напряжения. Руки скользили по одежде, срывая пуговицы, расстёгивая молнии. Футболка полетела на пол, за ней — моя куртка. Каждый прикосновение было обещанием забытья, избавления от этого мира, который так жестоко нас терзал.

Мы не дошли до спальни, падая на слегка скрипучий диван, стоящий в гостиной. Его губы скользнули по моей шее, оставляя горячий след, опускаясь ниже, к ключицам. Каждый поцелуй был обещанием забытья, наркотиком, уносящим меня от жестокой реальности. Я запрокинула голову, закрывая глаза, и мир вокруг сузился до его прикосновений. Ни Кащей, ни угрозы, ни группировки — ничего не существовало, кроме него, его запаха, его кожи под моими пальцами.

Он целовал мой живот, задерживаясь на каждой родинке, словно изучая карту моего тела, а затем вернулся назад, нависая надо мной, облоктившись на локти. И в этот миг, когда он медленно, тягуче вошел в меня, я ощутила нечто большее, чем просто физическое удовольствие. Это было как электрический разряд, как будто каждая клетка моего тела, до этого замершая в страхе и отчаянии, вдруг ожила.

Я резко вздохнула, издавая тихий, прерывистый стон. Мои глаза сами зажмурились, чувствуя легкую боль, которая смешивается с удовольствием в одно целое.

— Больно? — тихо спросил Турбо, медленно целуя меня в виски и замерев, переставая двигаться,
— Совсем немного, — тихо сказала я, приоткрывая глаза и смотря на него, — Продолжай — тихо, но твердо добавила я.

Внутри вспыхнуло нечто яркое и обжигающее. Я выгнулась навстречу, прижимаясь к нему всем телом, и в этот момент, в этой бездне ощущений, к ней пришло острое, пронзительное осознание: я не просто хочу его, не просто нуждаюсь в нём как в спасении. Я влюбляется. По-настоящему, глубоко и безнадежно.

Каждый его толчок отдавался во мне волной наслаждения, заставляя менч стонать, забывая обо всем на свете. Звуки наших соприкасающихся тел, мое прерывистое дыхание — всё это нарастало, грозя вырваться наружу.

Он наклонился ко мне, его губы коснулись моего уха.
— Тише, моя маленькая, — прошептал он, его голос был низким и хриплым от возбуждения. — Чуть потише.

Его взгляд скользнул по моему лицу. Глаза были прикрыты, ресницы подрагивали, а губы, слегка приоткрытые, беззвучно стонали. На щеках проступил румянец, волосы разметались по подушке, и я вся была воплощением чистого, неподдельного удовольствия. Видеть меня такой — потерянной в собственных ощущениях, полностью отдающейся ему — это возбуждало его ещё сильнее. Ему нравилось, чертовски нравилось быть причиной моих стонов, моего экстаза. Это давало ему ощущение власти, но не той грубой, что он видел каждый день, а другой — интимной, всепоглощающей.

Он ухмыльнулся, наслаждаясь этой картиной, и снова вошёл в меня глубже, заставляя меня выгнуть спину и задохнуться от нового прилива ощущений, который я пыталась удержать внутри, но не могла.

И тут раздался стук. Громкий, настойчивый, словно раскат грома среди ясного неба. Я замерла и мои глаза расширились от ужаса.

— Это он, — прошептала я, мой голос был едва слышен, — Это Костя.

/ напоминаю: *Костя* - выдуманное имя для Кащея /

Турбо усмехнулся, его дыхание было прерывистым.
— Такое только в фильмах бывает. Успокойся — пробормотал он, целуя меня в висок. — Он сейчас в говно пьяный. Водяру свою допивает.

Он натянул на себя штаны, которые валялись рядом, и, поцеловав меня ещё раз, направился к двери. В его движениях была непринужденность человека, который не ждёт ничего плохого. Он распахнул дверь, и его лицо мгновенно изменилось. Улыбка сползла, глаза расширились от шока. На пороге стояла она. Его девушка.

— Реально фильм, — прошептал Валера себе под нос, — Зачем ты пришла? — выдохнул он, и его голос был полон такой растерянности, что я, сидящая на диване, поняла: это не Кащей. Это ещё хуже.

— Мы же... мы же должны поговорить. Я не могу без тебя. — прошептала она и его взгляд метнулся вглубь квартиры,

— Мы же решили, — он попытался закрыть дверь, но она уперлась ногой. — Мы сейчас не вместе. Мне нужно многое обдумать, Эльвир.

— Но я... я хочу взять несколько вещей, — она посмотрела на него умоляюще. — Мне даже дома спать не в чем. Пусти меня, пожалуйста.

Он замер, не находя слов. Его взгляд метался между ней и дверью, за которой лежала я. Он не мог её пустить. Не сейчас.

— Почему ты себя так странно ведешь? — его девушка нахмурилась, пытаясь заглянуть за его спину. — Почему не пускаешь меня?

Её взгляд скользнул по полу в прихожей. Там, небрежно брошенная в спешке, лежала женская куртка. И рядом с ней — пара женских сапог. Она мгновенно всё поняла. Её глаза расширились от ужаса и неверия.
— Серьёзно?! — её голос сорвался на крик. — Быть не может! Ты не один!

Она попыталась прорваться мимо него, но он крепко схватил её.
— Уходи, Эльвира! — прошипел он, выталкивая её в подъезд. — Уходи сейчас же. Не позорься на весь подъезд!

Он захлопнул дверь прямо перед её носом, оставляя её одну в холодном подъезде, с пустой сумкой для вещей и состоянием, когда она была готова опозориться на весь подъезд, лишь бы убедиться в том, что она ошибается.

Он вернулся в комнату, его лицо было бледным и напряжённым. Я уже сидела на диване, поспешно натягивая на себя одежду. Мои движения были резкими, нервными, словно она пыталась стряхнуть с себя невидимую грязь.

Он подошёл ко мне молча. В воздухе висело невысказанное напряжение. Валера протянул руку и осторожно, почти нежно, поправил воротник моей блузки, который я застегнула криво. Его пальцы задержались на ткани, не отпуская.

— Не говори ничего, — прошептал он, его голос был глухим. — Я не думал, что она придёт. Я правда не думал.

Я взглянула на него, и в моих глазах мелькнуло понимание. Я видела его растерянность, его вину.
— Всё хорошо, — тихо сказала я, и мой голос был удивительно спокойным. Я поднялась на носочки и сама потянулась к нему, нежно целуя в губы.

В этом поцелуе не было страсти или отчаяния. В нём было желание покоя, желание хоть на миг обрести тишину и безопасность рядом с ним. Я не хотела ссориться. Не сейчас. Не с ним. Он был мои единственным убежищем в этом безумном мире, и я цеплялась за него, как за спасательный круг, надеясь, что он сможет дать мне хоть немного того покоя, которого я так отчаянно жаждала.

Моя голова гудела от потока мыслей, пока я шла домой, а сердце то замирало, то пускалось в безумный галоп. Пару часов назад я вышла за тортом, а возвращалась с пустыми руками, без торта, но с чемоданом новых проблем и старых, вновь открывшихся ран.

Тяжёлая дверь квартиры поддалась с привычным скрипом. Едва я переступила порог, как из кухни донёсся родной, до боли знакомый голос.

— Ну нифига себе! — воскликнул Вова. — Ты что, тортик в другой город поехала покупать? Что-то больно долго тебя нет!

При звуке его голоса мое лицо озарила лёгкая улыбка. Невольно. Смех вырвался сам собой — тихий, немного надрывный, но такой искренний. Я вошла на кухню, где за столом сидели дедушка, бабушка и он.

— Ба, — я обняла бабушку, стараясь выглядеть как можно более беззаботной. — Ты не поверишь, что случилось. Там такой форс-мажор! Пришлось задержаться. Но я уже здесь!

Мой взгляд упал на стол. Рядом с чашками чая, в яркой коробке, красовался свежий, аппетитный торт. Она взглянула на Вову и одними губами, беззвучно прошептала: «Спасибо». Он лишь усмехнулся, принимая мою благодарность.
— Так-то я не к тебе пришёл, — нарочито громко сказал он, чтобы бабушка тоже слышала. — К дедушке заглянул, проведать, как он там после больницы. Ну, и торт решил захватить.

Мы сели за стол. Тепло домашнего очага, запах свежего чая, уютное ворчание дедушки и бабушки — всё это на мгновение создавало иллюзию нормальности. Мы пили чай, ели торт, и в этот момент я чувствовала себя почти счастливой. Рядом был он, Вова, который, несмотря ни на что, всегда появлялся в нужный момент. И это было единственным, что давало мне силы держаться на плаву в этом безумном, перевёрнутом мире.

Я смеялась над шутками Вовы, кивала на рассказы дедушки, но краешком глаза постоянно поглядывала на настенные часы. Стрелки неумолимо ползли вперёд, приближая тот час, когда на пороге моего дома заявится он. Пьяный, злой, собственнический Кащей.

Я пыталась отвлечься, погрузиться в болтовню, но внутреннее напряжение нарастало с каждой минутой. И вот, когда Вова рассказывал какую-то забавную историю из их школьного детства, раздался стук. Громкий, настойчивый, властный.

Все за столом вздрогнули. Дедушка нахмурился, бабушка испуганно прижала руку к груди.

— Ого! — Вова мгновенно изменился в лице. Его взгляд стал острым, настороженным. — Кто это к вам на ночь глядя? Сидите, сидите, я сам открою.

Он поднялся из-за стола и уверенно направился к двери. Я почувствовала, как по телу пробежал ледяной холод. Страх сковал меня. Я понимала: его появлению здесь никто не будет рад. Ни бабушка, ни дедушка, ни, тем более, Вова, который уже успел с ним недавно подраться. Этот стук был предвестником новой бури, которая вот-вот должна была обрушиться на наш хрупкий островок временного спокойствия.