чужая, но моя

Машина мягко затормозила у остановки, не доезжая пару кварталов до больницы.
-«Всё, сестрёнка, тебе здесь ближе будет, — Желтый кивнул Наташе, — Беги, я дальше сам»

Наташа, бросив на меня виноватый и слегка встревоженный взгляд, быстро выскочила из салона. Дверь захлопнулась, и в машине внезапно стало слишком тихо и тесно. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я не ожидала, что останусь с ним наедине, и это напряжение начало давить на меня, словно бетонная плита. Я прижалась к двери, стараясь создать между нами максимальную дистанцию, и уставилась в окно.

-«Ну что, — Желтый подал голос спустя минуту, и в его тоне послышалась та самая издевательская нотка, от которой мне хотелось зажать уши, — Судя по тому, как твой «благоверный» за тебя цепляется, брак у вас будет просто сказочный. Самый счастливый в городе. Будешь как за каменной стеной... правда, стена эта с колючей проволокой сверху».
Он негромко рассмеялся, и этот смех заставил меня вздрогнуть.

-«Может хватит?, — я резко повернулась к нему, — Хватит уже про этот брак! Все кругом только о нем и твердят: бабушка, ты, этот...Всем всё заранее понятно, хотя ещё ничего не решено»,
-«Да брось, — он бросил на меня быстрый взгляд, полный ленивого превосходства, — Ты же сама понимаешь, что он тебя не отпустит. Если только кто-то посильнее не вмешается».
Он плавно прибавил скорость, одной рукой уверенно держа руль.
-«Я же тебе говорил в подъезде: если запахнет жареным — просто скажи. Я легко помогу тебе исчезнуть. Или сделаю так, чтобы он сам забыл о твоём существовании. Не стесняйся, проси помощи. Для старой знакомой мне не жалко».

Я внимательно посмотрела на его профиль — на эту холодную, хищную уверенность в собственной власти. Я вспомнила тот его взгляд в подъезде, полный неприкрытого желания, и понимала: в его мире ничего не делается «просто так».
-«Поможешь? — горько усмехнулась я, качая головой, — Знаешь, глядя на твоё лицо, я понимаю одну простую вещь. Если я приму твою помощь, я потом до конца жизни с тобой не расплачусь. И цена эта будет похлеще, чем жизнь с ним. Ты ведь не спасать меня собрался, а просто сменить одного хозяина на другого».

Желтый ничего не ответил, лишь крепче сжал руль, а на его губах снова заиграла та самая загадочная и опасная улыбка. Я знала, что попала в точку. За больничными воротами, к которым мы уже подъезжали, меня ждал дедушка и привычные хлопоты, но здесь, внутри этой машины, я чувствовала себя как в камере пыток, где мне предлагали свободу в обмен на душу.

Машина остановилась у самого подъезда. Желтый молча вышел, открыл багажник и, прежде чем я успела возразить, подхватил тяжелые сумки дедушки. Его движения были уверенными, почти по-хозяйски привычными.В квартире нас встретила бабушка. Она выглядела осунувшейся, её взгляд то и дело испуганно метался от меня к Желтому. Дедушка, придерживаемый меня под руку, медленно прошел в комнату, а Желтый занес вещи следом.

Поставив сумки в прихожей, он повернулся к бабушке. Его лицо вдруг приняло выражение искреннего раскаяния, хотя я видела, как в глубине его глаз всё так же полыхает холодный расчет.

-«Лидия Ивановна, — начал он, виновато опустив голову, — Вы простите меня за вчерашнее. Я ведь, дурак, слухам поверил. Наговорили мне «добрые люди» всякой чепухи про внучку вашу, про свадьбу эту... А я, как вспыльчивый, к вам прибежал, расстроил зря. Ошибся я. Нет никакой свадьбы, всё это пустой трёп».

Бабушка облегченно выдохнула, прижав руку к груди. На её лице впервые за сутки проступило подобие улыбки.
-«Ох, Вадюша... — прошептала она,— Напугал ты меня до смерти. Ну, слава Богу, что ошибка. Слава Богу».

Я стояла в тени коридора, скрестив руки на груди. Я видела, как ловко он манипулирует чувствами пожилого человека. Он прекрасно знал, что свадьба — это реальность, и что Кащей ни за что не отступит, но сейчас ему было выгодно стать для бабушки «хорошим парнем», защитником от ложных слухов.

Когда он направился к выходу, я вышла вслед за ним на лестничную клетку, плотно прикрыв дверь квартиры.
-«Доволен собой?» — тихо спросила я, когда мы остались одни.
Он обернулся, и маска добродетели мгновенно сползла с его лица, сменившись той самой хищной полуулыбкой.
-«Ну, а что? Бабушке теперь спокойнее. Я же помог»,
-«Помог? — я сделала шаг навстречу, глядя ему прямо в глаза, — Ты не сделал ничего доброго. Ты исправил свою собственную ошибку, и это — самый минимум, который ты был должен сделать».

Я видела, как его челюсть едва заметно напряглась. Он не привык, чтобы с ним говорили в таком тоне, особенно те, кого он считал своей потенциальной добычей.

-«Т/и, ты слишком гордая для своего положения, — негромко заметил он, и его взгляд снова стал тяжелым, изучающим.

Я вернулась в квартиру и заперла дверь на все замки, чувствуя, как внутри все дрожит от отвращения. Я понимала: он не отступил, он просто сменил тактику, и эта его «помощь» - лишь очередная ловушка, в которую он пытается меня заманить.

В зале группировки стоял густой запах железа, пота и дорогого коньяка. Старшие заняли стол в подсобки, выгнав молодежь на улицу, и теперь их приглушенные, грубые голоса эхом разносились под высокими потолками. Турбо вошел молча, лишь коротко кивнул мужикам в знак приветствия, и прошел вглубь зала к тренажерам. Ему хотелось затеряться в привычном шуме тренировки, лишь бы его не трогали и не притягивали к себе.

Он уже начал разбирать веса, когда до его слуха долетел голос Кащея. Тот сидел спиной к нему, вальяжно откинувшись на стуле, попивая водку из стакана.

-«Походу, моя то...мне изменяет» — бросил он между глотками, и в его тоне слышалась опасная, ледяная усмешка.

Турбо замер. Диск от штанги в его руках внезапно стал неподъемным. Сердце пропустило удар, а в висках застучала кровь. «Узнал? Неужели Зима сдал?» — пронеслось в голове. Он пригнулся, делая вид, что проверяет крепления, а сам весь превратился в слух, ожидая, что сейчас за его спиной лязгнет затвор или прозвучит его имя.

-«Да ладно тебе, — отозвался кто-то из старших, — Ошибаешься, может?»,
-«Ошибаюсь? — Кащей громко поставил бокал на стол, — Она вчера прямо на моих глазах к этому уроду из Дом-Быта в машину прыгнула. Со Старшим их катается, как ни в чем не бывало. Да и мои люди проверенные донесли мне, что недавно их видели».

Турбо медленно выпрямился. Но вместо облегчения, которое должно было накрыть его от того, что его самого не раскрыли, внутри вспыхнуло нечто совершенно иное. Жгучая, ядовитая ревность полоснула по нутру. Он едва мирился с тем, что ему приходится делить меня с официальным женихом, но появление третьего — врага, конкурента, еще одного мужчины, который мог прикоснуться ко мне — окончательно выбило почву из-под ног.

Он стоял, вцепившись в гриф штанги так, что костяшки побелели. В голове крутилась одна мысль: «Когда? Когда она успела?»

-«Эй!» — голос Кащея заставил его вздрогнуть.

Он обернулся и через открытый дверной проем подсобки столкнулся взглядом со Кащея. Кащея смотрел на него внимательно, прищурив один глаз. Его взгляд был тяжелым и подозрительным.

-«Валер, ты чего там застыл, как пришибленный?, — спросил он, кивнув на его побелевшее лицо, — Что-то не в настроении? Не нравится, что мы тут отдыхаем?»,
-«День просто тяжелый» — ответил Турбо, пожав плечами, стараясь, чтобы его голос звучал ровно,
-«Ты такой же, как и братуха твой. Тот тоже не любил выпить, все старался быть порядочней, чем нужно» — с пьяной улыбкой говорил Кащей.

Свинцовое небо начала девяностых не прощало ошибок. В ту ночь на складе, когда вой сирен разрезал липкую тишину, всё решило одно чужое пальто Кащея, накинутое в спешке на плечи старшего брата Валеры. В карманах пальто глухо позвякивало золото - вся их добыча, ставшая приговором. Один взгляд глаза в глаза, и выбор был сделан: «Это всё моё, начальник» — прохрипел брат Турбо, запрокидывая руки за голову. Теперь один мерит шагами тесную камеру, взяв на себя чужой срок - срок Кащея, а второй без устали восхваляет поступок «настоящего друга», хоть и все вокруг знали, что Кащей, так и так не признал бы свою вину, желая остаться на свободе любым путем.  

Холодный подъездный воздух мазнул по лицу, когда я толкнула тяжелую дверь. Бабушка просила купить тортик к чаю, и эта простая бытовая задача казалась сейчас единственным островком нормальности в моих запутанных мыслях. Но стоило мне сделать шаг на тротуар, как реальность снова ударила под дых.

Забравшись на спинку лавочки, что стояла у моего подъезда, сидел Валера, опустив голову и кидая скорлупу от семечек на землю. В свете тусклого фонаря его силуэт казался почти черным, неподвижным и пугающим.

-«Ты вообще дома бываешь? — я горько усмехнулась, не замедляя шага, — Или ты успеваешь только караулить меня у моего подъезда?»

Я ждала от него привычной колкости или самоуверенной улыбки, но он даже не шелохнулся. Лицо его было каменным, а взгляд — темным, полным какой-то дикой, затаенной злобы.

-«Похоже, плохо я тебя караулю, — его голос прозвучал низко и хрипло, как скрежет металла, — Раз у тебя под носом еще один нарисовался. Что, двоих уже мало? Решила третьего в коллекцию добавить?»

Я остановилась как вкопанная. Раздражение мгновенно сменилось недоумением.
-«Что ты несешь?, — я нахмурилась, глядя на него как на сумасшедшего, — Какой еще третий? Хватит нести бред, мне в магазин надо»

Но он не дал мне уйти. В один рывок он сократил расстояние между нами и мертвой хваткой вцепился в мое предплечья. Его пальцы впились в кожу через ткань куртки.

-«Бред?! — рявкнул он, и я невольно вздрогнула от силы его голоса, — Я сегодня в зале своими ушами слышал, как твой «жених» рассуждал о том, что его невеста спит со Старшим другой группировки! О том, как ты при нем в его машину прыгаешь!» — прошипел Валера и специально акцентировал внимание на том, как назвал Кащея моим женихом,
-«Отпусти, мне больно!, — она попыталась вырваться, но он только сильнее встряхнул её, — Ты сам себя слышишь?»,
-«А мне не больно?! — он почти кричал мне в лицо, и в его глазах плескалось безумие ревности, — Я терпел его, потому что он твой выдуманный жених, потому что это политика... Но делить тебя с кем-то третьим?! Не много ли ты на себя берешь, а?! Троих парней вокруг пальца обводить — не заигралась, куколка?»

Я со всей силы толкнула его в грудь, вкладывая в этот жест всю накопившуюся ненависть к нашему общему миру.
-«Да я никого из вас не держу! — выкрикнула я, задыхаясь от возмущения, — С чего ты взял, что я этого хочу? Это вы все сами липнете ко мне, шагу ступить не даете! Один клеймит как собственность, второй караулит у дома, третий лезет со своей помощью!»
-«Вот не надо ставить меня в один ряд с ними! — проорал он, делая шаг ко мне,
-«А ты сам себя в этот ряд поставил! — я отступила назад, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия.

Развернувшись, я почти бегом бросилась в сторону магазина, чувствуя на своей спине его обжигающий, яростный взгляд. Тортик, дедушка, экзамены — всё это тонуло в бесконечном крике троих, которые считали меня «своей», не спрашивая, чего хочу я сама.

Скрипучая дверь местного ларька, пропахшего пылью и дешевыми сигаретами, распахнулась, впуская внутрь промозглый вечерний воздух. Я, всё ещё пытаясь прийти в себя после перепалки, шагнула к прилавку, чтобы выбрать хоть какой-то торт, хоть как-то скрасить мрачные мысли. Но в тот момент, когда я повернула голову, мой взгляд зацепился за фигуру, сидящую на скамейке у окна.

Фигура была знакомой. Слишком знакомой. И слишком... помятой. Лицо было разбито, губа рассечена, на скуле — свежий, синюшный синяк. Это был Зима. Сердце ухнуло вниз. Ужас сковал меня. Это он. Это следы драки с Турбо. Я вспомнила свой необдуманный, резкий выпад, когда я проговорилась о связи между Зимой и девушкой Турбо. Я не думала, что всё так обернётся. Не думала, что мои слова приведут к такому.

Он поднял голову, его взгляд, несмотря на травмы, был ещё достаточно осмысленным. Он заметил меня, стоящую у прилавка, и его губы, разбитые и кровоточащие, растянулись в слабую, кривую усмешку.

-«Расслабься, — прохрипел он, его голос звучал глухо из-за отёкших губ, — Ты так на меня смотришь, будто сама смерть увидела»,
Я подошла к нему, чувствуя, как дрожат колени.
-«Зима, мне жаль, — прошептала я, — Я... я не думала, что всё так будет»,
Он слегка качнул головой, пренебрежительно махнув рукой.
-«Да ладно, — выдохнул он. — Ничего страшного. За дело получил. Мы всё выяснили. Поняли, что это было недоразумение».

Он прокашлялся, потом добавил, словно невзначай:
-«Главное, что он вроде как помирился с Эльвирой. Простил её, понял, что тогда она была слишком пьяна и обижена, когда... когда поцеловала меня. Решил, что это было из-за душевной боли»,
-«Простил? — её голос сорвался на шёпот. — Он... простил ее?» - неуверенно переспросила я, сама не веря в свои слова.

Внутри всё похолодело. Он простил свою девушку за тот случай, когда она, пьяная и обиженная, поцеловала его друга. А всего пару минут назад он же, орал на меня, обвиняя в несуществующей измене, в том, что у меня «третий парень на горизонте».

Она пыталась сохранить лицо, попыталась изобразить безразличие, но боль от его слов, от этой несправедливости, от его слепоты — всё это навалилось разом.

Зима не ответил на мой переспрашивающий шёпот. Его взгляд скользнул по мне, и он просто поднялся, поковылял прочь, пробормотав что-то про то, что ему пора.

Я осталась стоять у ларька, глядя ему вслед. Потом, совершенно опустошенная, медленно отошла от ларька. Торт? Какой, к черту, торт? Я чувствовала себя раздавленной, обманутой и брошенной, а после, словно в тумане рванула к залу, не осознавая ничего, что происходит вокруг.

Зал гудел от привычного сочетания пота, железа и дешёвого коньяка. Тяжёлые гантели в углу, мерный скрежет тренажёров, голоса старших — всё это делало место одновременно родным и чужим. Я ввалилась внутрь, дыхание рвалось, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат все в зале.

Я увидела его — Валеру — вблизи стола со стаканами. Подойдя вплотную, перебила разговор и, не сдерживая эмоций, прошептала:
-«Мне нужно с тобой поговорить».

Он поднял на меня взгляд, глаза стали широкими, на лице — смесь удивления и обиды. Он встал, но чуть замешкался, и в этот момент пьяный Кащея, сидевший в противоположном углу, заметил меня.

-«Явилась не запылилась!, — проворчал Кащей, голос резкий и смехотворно самодоволен, — Что это за вечерние визиты, малышка? Наигралась с кем-то ещё из «чужих»?».

Я старалась не смотреть на него. Скользнула взглядом за его спину, туда, где стоял Турбо, и в этом взгляде была только просьба: уйди сейчас — поговорим где-то в тишине. В груди — смесь стыда и отчаяния, я мало что могла контролировать. Кащей резко вскочил. Его брови сошлись, глаза засветились животной злостью.
-«Ты что, наглеть решила? — почти ревнул он. — Ещё раз увижу тебя с членом другой группировки — кожу с тебя сниму!»

Он схватил меня за шею одной рукой, другой прижал к стене, не стесняясь чужих взглядов. Мои руки вспыхнули вокруг него, пытались оттолкнуть, но пальцы сжимали горло, мешали дышать. Сердце в висках, мир сжался до шума в ушах.

-«Отпусти! — сумела выдохнуть я, голос хриплый и тонкий, — Ты не имеешь права...»

Он услышал мое огрызание, и его глаза стали ещё холоднее, голос — ниже:
-«Хочешь, чтобы я прямо сейчас снял с тебя кожу? Довольно уже твоей привольности!»

В этой секунде старшие, заметившие, что сцена выходит из-под контроля, пересекли пространство зала. Два крепких мужика встали между нами и, не церемонясь, отдернули Кащея, с силой вытянув его назад. Он сопротивлялся, ругался, но их хватка была железной — они знали цену беспорядку.

Турбо стоял на пару шагов от меня. Он смотрел молча. На лице — неущербный камень, но в позе была напряжённость, которую нельзя было скрыть: кулаки были сжаты, плечи дрожали. В его взгляде читалось то же, что и в моих — ревность и страх за меня, но ещё и другое: искра животной, опасной готовности сделать то же самое, что только что сделал Кащей. Он хотел наброситься, хотел вырвать меня из рук и разорвать того, кто осмелился дотронуться до меня. Но он не двинулся. Два старших стояли между нами, и, возможно, именно порядок, иерархия и собственная гордость не позволили ему перейти черту.

Он молчал, будто выбирал слова, но больше — будто выбирал для себя: ждать или действовать. Его рот сжался. Когда Кащей, отряхиваясь, ушёл нахмуренным в сторону выхода под толпой старших, Турбо подошёл ко мне, но не поддержал, не обнял — только посмотрел. В его взгляде не было спасения, только обещание, которое могло превратиться в защиту или в новую угрозу.