Глава 16. Художница
Прошло два года. Казань менялась, обрастала первыми коммерческими ларьками и какими-то шальными деньгами. «Универсам» уже не был тем монолитом — кто-то сел, кого-то завалили в разборках, кто-то, как Марат, просто исчез с радаров, вычеркнув нас из памяти.
Я остался. Жил в той же квартире, ходил по тем же дворам. Рядом была Лиля. Она появилась в моей жизни год назад — тихая, домашняя. Она не задавала лишних вопросов, всегда ждала с горячим ужином и аккуратно развешивала мои вещи. Пацаны говорили: «Повезло тебе, Турбо, девка золотая». И я верил. Пытался верить.
Вечер был обычным. Лиля возилась на кухне, напевая какой-то мотив из телевизора. В квартире пахло выпечкой и уютом — тем самым, к которому я так стремился, когда бегал с арматурой по подвалам.
Я сел за стол, развернул свежую газету. Перелистывал страницы с объявлениями, пока взгляд не зацепился за небольшую заметку в разделе «Культура».
«Триумф Екатерины Морозовой: Открытие школы искусств в Москве»
Внутри всё похолодело. Морозова? Я жадно впился в текст, и каждое слово било, как кастет. Там писали о московской выставке, о «невероятном таланте», о картинах, которые «пропитаны болью и жаждой жизни». А дальше — самое страшное: «По словам самой художницы, её мечту о собственной школе искусств помог воплотить в жизнь муж, известный меценат Олег Морозов...»
И фотография. Маленькая, черно-белая, но я узнал бы её даже по тени. Катя. Она стояла на фоне своих работ, рядом — высокий мужчина в дорогом костюме, который держал её за руку. Она повзрослела, с короткой стрижкой, в элегантном платье. Она смотрела с газетной полосы прямо на меня — холодная, недосягаемая и бесконечно далекая. В её взгляде не было и следа той девчонки, которую я когда-то полюбил в этом сером городе. Она сияла. Она была свободна. Она была великой.
И эта школа... Я ведь даже не знал, что она об этом мечтала. Я никогда не спрашивал. Мне было достаточно того, что она рисует мои портреты и ждет меня. Я видел в ней только свою «девчонку», а она была целым миром, который я даже не потрудился изучить. И вот теперь другой мужчина — этот Морозов — не просто узнал о её мечте, он помог ей её построить.
— Валер, будешь чай? Я твое любимое печенье купила, — Лиля подошла сзади и ласково положила руки мне на плечи.
Я вздрогнул. Её прикосновение вдруг обожгло меня, как капля кислоты. Лиля прижалась щекой к моему затылку, что-то продолжая щебетать про планы на выходные...
Я посмотрел на её аккуратный маникюр, на этот чертов уютный быт, и мне стало тошно. Всё это — Лиля, её забота, наши разговоры ни о чем — вдруг показалось мне дешевой подделкой. Серой пылью.
Лиля была здесь, она была моей. Но она не была Катей. Лиля любила «Турбо», уважаемого человека, а Катя любила меня настоящего. Того, кто в итоге назвал её «грязной» и позволил ей исчезнуть.
— Отойди, — хрипло бросил я, сбрасывая её руки.
— Валер? Что случилось? — она испуганно отступила, хлопая ресницами.
Я не ответил. Сложил газету, сунул её в карман куртки и вышел на балкон. Февральский ветер ударил в лицо. Я смотрел на темные дворы и понимал: я — победитель. У меня есть статус, есть преданная женщина. Я остался «пацаном».
А Катя... Катя стала счастливой. Она вырвалась из этой грязи, из этого города. Она живет, любит и любима там, куда мне никогда не будет входа.
Я достал сигарету, но руки так дрожали, что я не смог её зажечь. В голове набатом била её последняя фраза, прибитая гвоздем к двери: «Будь пацаном».
Я им стал, Кать. Я им остался. И это стало моим самым страшным наказанием.