Глава 13. Чужие
От лица Валеры
Я не заходил к ней три дня. Специально. Торчал в качалке, до синевы вбивал кулаки в грушу, терся с пацанами у «коробки». Я снова стал «своим». Снова громче всех орал на сборах, снова первым лез в драку. Адидас одобрительно кивал, а пацаны перестали коситься. Статус восстановился, но внутри у меня выжженная пустыня.
Вечером я вернулся к себе. В комнате пахло застоявшимся дымом. Я не зажигал свет — просто скинул куртку прямо на пол и повалился на кровать, не раздеваясь. В ушах всё еще звенел звук брошенных на тумбочку ключей. Этот металлический лязг стоял в голове, как похоронный звон по всему, что мы пытались построить.
Я уставился в потолок. Перед глазами стояло лицо Кати — бледное, с какими-то застывшими, неживыми глазами.
«Порченная», — всплыло в мыслях. Это слово, которое я сам же выплюнул ей в лицо, теперь казалось мне самым подлым на свете. Почему я это сказал? Чтобы оправдаться перед Маратом? Чтобы Адидас не смотрел косо? Чтобы самому себе доказать, что я всё еще Турбо, а не влюбленный пацан, который готов «забить» на понятия ради художницы?
Я перевернулся на бок. На стене висел какой-то старый плакат, а рядом — пустое место. Я вдруг отчетливо представил, как бы здесь смотрелся мой портрет, который она рисовала. Она ведь видела во мне кого-то другого. Не бандита с кастетом, а человека. А я... я пришел к ней и принес с собой всю уличную грязь, которую она так боялась.
— Черт, — прошептал я в темноту, закрывая лицо ладонями.
Впервые в жизни мне было тошно от самого себя. Весь этот авторитет, все эти сборы, уважение скорлупы — всё это вдруг показалось таким мелким и пыльным по сравнению с тем, как она на меня смотрела в ту единственную ночь. Я думал, что защищаю её, устанавливая дистанцию. А на деле — я просто испугался. Испугался, что меня не поймут.
«Завтра приду, — подумал я, чувствуя, как сердце сжимается от недоброго предчувствия. — Извинюсь. Сгребу в охапку и никуда не отпущу. Пусть говорят что хотят. Пусть хоть отшивают. Плевать».
Я верил, что у нас есть «завтра», потому что в моем мире всё решалось силой и временем. Я не знал, что в этот самый момент на вокзале Катя садится в полупустой вагон, прижимая к себе папку с эскизами. Я не понимал, что бывают раны, которые не заживают, и люди, которые уходят навсегда, даже если ты готов за ними погнаться.
От лица Кати
Колеса поезда мерно постукивали, отсчитывая километры между мной и городом, который за эти два дня стал для меня чужим. Я смотрела в темное окно, где мелькали редкие огни станций, и прижимала к себе чемодан.
Красный шарф развивался на холодном ветру и окутывал мою шею. Я хотела его выбросить, оставить на той самой тумбочке рядом с ключами, но не смогла. Это было единственное, что напоминало мне о Валере — не о Турбо, который кричал на меня в дверном проходе, а о том Валере, который укрывал меня своей любовью от этой грязи Казани.
Я уезжала. Без плана, без четкого понимания, что будет дальше. Но одно я знала точно: я больше не буду «грязной Роговой». В Москве никто не знает про «Универсам», про Ералаша, про то, чьей девушкой я была. Там я снова буду просто Катей, которая любит рисовать.
Слеза скатилась по щеке, и я быстро вытерла её рукавом. Боль была острой, но вместе с ней пришло странное облегчение. Я вырвалась.
Записка, оставленная прибитой маленьким гвоздем к двери, была моей последней связью с этим местом. «Больше не ищи меня,будь пацаном». Это была правда. Валера выбрал своих пацанов, свой авторитет и свою гордость. А я выбрала жизнь.