Глава 8. Мир за закрытой дверью
От лица Валеры
На улице завывала сирена — менты всерьез взялись за район после такого махача в ДК. Идти к своим в качалку или светиться у подъездов сейчас было самоубийством: лицо в крови, костяшки разбиты, примут сразу.
— Идем ко мне, — тихо сказала Катя. Она всё еще мелко дрожала, то ли от холода, то ли от пережитого. — Тебе умыться надо. И здесь патрули повсюду, тебя заберут.
Я заколебался. Зайти к ней — к той самой Роговой, про которую столько грязи наговорили — это было странно. Но смотреть, как она сжимает кулачки от страха за меня, я не мог.
— Веди, Одуванчик, — буркнул я, натягивая шапку поглубже, чтобы скрыть ссадину.
Мы пробирались дворами, как тени. Когда за нами закрылась тяжелая дверь её квартиры, я впервые за вечер выдохнул. Внутри было тепло и как-то... по-другому. Пахло не сырым подвалом и дешевым табаком, а мандаринами, скипидаром и чем-то неуловимо женским.
От лица Кати
Я заперла дверь на все замки и только тогда повернулась к нему. Валера стоял посреди моей прихожей, и на фоне моих светлых обоев и картин он казался огромным, чужим и пугающим. Его куртка была в пыли, на скуле наливался синяк, а руки... смотреть на них было больно.
— Проходи на кухню. Садись, — я скинула пальто и бросилась за аптечкой.
Когда я вернулась, он сидел на краешке табурета, неестественно прямой, и оглядывался по сторонам. Его взгляд замер на мольберте в углу, на стопках набросков. Он выглядел здесь как дикий зверь, которого случайно заперли в оранжерее.
— У тебя... красиво, — хрипло произнес он, когда я начала промывать его раны перекисью. Он даже не поморщился, только желваки на лице заходили.
— Сиди смирно, Туркин. Герой... — я старалась звучать строго, но голос предательски дрожал.
От лица Валеры
Её пальцы были прохладными и очень нежными. Она аккуратно промакивала кровь, а я не мог отвести глаз от её лица. Здесь, в мягком свете кухонной лампы, она казалась еще более беззащитной. И эти её слова про то, что я первый... они эхом стучали у меня в голове.
Я вдруг понял, что все те пацаны, что распускали про неё слухи, просто захлебывались от зависти. Они никогда не видели её такой — домашней, с растрепанными кудрями, искренне переживающей за какого-то уличного придурка.
— Кать... — я перехватил её руку, когда она потянулась за бинтом.
Она замерла, глядя на меня сверху вниз. Между нами было всего несколько сантиметров.
— Ты правда никого не пускала? Даже этого... Дениса?
От лица Кати
Я замерла. Его ладонь, всё еще горячая и грубая, сжимала моё запястье. В его глазах я видела не ревность, а какую-то детскую, болезненную надежду.
— Никого, Валера, — прошептала я. — Мой дом — это единственное место, где я могу не играть. Где мне не нужно улыбаться, чтобы защититься. Я дорожу этим. И то, что ты сейчас здесь... это значит больше, чем ты думаешь.
Я потянулась и осторожно, едва касаясь, поцеловала его в неповрежденную щеку. Валера замер, будто перестал дышать. А потом его рука медленно поднялась и запуталась в моих волосах, притягивая ближе.
От лица Валеры
Когда её губы коснулись моей щеки, у меня внутри будто предохранители выбило. Я столько лет строил вокруг себя стены, учился быть жестким и непробиваемым, а тут... одна маленькая художница с растрепанными кудрями просто поцеловала меня в ссадину, и я поплыл.
Моя рука сама поднялась, пальцы запутались в её волосах, притягивая Катю ближе. Я чувствовал её прерывистое дыхание у своего лица.
— Катя... — выдохнул я ей в губы. — Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?
Я больше не мог и не хотел сдерживаться. Я подался вперед, накрывая её губы своими. Это не был нежный поцелуй из кино. В нем было всё: моя злость на этот мир, ревность, вкус морозного воздуха и безумное, дикое облегчение от того, что она здесь. Сладкая. Моя.
От лица Кати
Его поцелуй обжег, как глоток чистого спирта. Валера целовал меня так, будто пытался присвоить себе каждую мою мысль, каждый вдох. Его руки, всё еще грубые и горячие, собственнически легли на мою талию, прижимая к себе так сильно, что между нами не осталось даже воздуха.
Я ответила с той же силой, запуская пальцы под его олимпийку, чувствуя, как перекатываются мышцы на его спине. Всё, что было снаружи — драки, патрули, грязные слухи — перестало существовать. Был только он. Его запах, его тяжелые руки и это сумасшедшее электричество, которое искрило между нами.