Глава 3. Скажи мне
от лица Кати
Мы шли по Баумана, и я кожей чувствовала, как меняется пространство вокруг нас. Раньше эта улица была для меня местом для прогулок с подругами, обсуждений выставок и смеха. Теперь она превратилась в полосу препятствий. Пацаны в широких штанах, стоявшие у витрин, провожали нас взглядами, в которых читалось мгновенное узнавание. Они не смотрели на меня — они смотрели на Валеру, кивая ему с коротким: «Здорово, Турбо».
А Турбо… Турбо шел так, будто он владел каждым квадратным метром этого промёрзшего асфальта. Его пальцы сжимали мою руку крепко, почти до боли, не давая ни на шаг отстраниться.
— Ты всегда так людей пугаешь, или сегодня особенный повод? — я попыталась выдернуть ладонь, но он лишь усилил хватку.
— Я никого не пугаю, Рогова. Я просто обозначаю границы, — Валера даже не посмотрел на меня, продолжая сканировать толпу.
— Границы чего? Моей свободы? — я резко остановилась, заставив его затормозить. — Валер, я не твоя олимпийка и не кастет. Перестань меня так держать, на нас люди смотрят.
Он медленно повернулся. Свет неоновой вывески гастронома упал на его лицо, делая взгляд ещё более колючим.
— Пусть смотрят. Пусть знают, что ты теперь со мной ходишь. Чтобы ни у одного мысли не возникло подойти и зубы скалить, как тот твой очкарик утром.
от лица Валеры
Она злилась, и это делало её ещё красивее. Глаза блестели, щеки порозовели от мороза, а эти кудри… они так и лезли мне в лицо. Мне хотелось прижать её к ближайшей стене и просто заставить молчать, потому что её колючие слова били по самолюбию сильнее, чем арматура в драке.
Мы зашли в небольшое кафе. Запах кофе и подгоревшего сахара немного сбил градус напряжения. Я усадил её за столик в самом углу, подальше от окон.
— Будешь кофе. И пирожное, — я не спрашивал, я констатировал.
— Я сама решу, что я буду, Туркин, — она вскинула подбородок, но я уже пошел к стойке.
Когда я вернулся, она сидела, сложив руки на груди, и смотрела в окно на темнеющую Казань.
— Почему ты это делаешь? — тихо спросила она, когда я поставил перед ней чашку. — Ты же меня не знаешь. Для тебя я просто «Одуванчик» с дискотеки. Зачем тебе этот контроль?
Я сел напротив, пристально глядя на неё. В голове крутилась одна дурацкая фраза, которую я никогда бы не произнес вслух пацанам.
— Потому что я так хочу, Кать. Мне не нужно тебя знать, чтобы понимать: ты моя. И я вытрясу из тебя эти слова, даже если ты будешь упираться до самой весны.
— Какие слова? — она прищурилась.
Я подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума.
— Те самые. Скажи мне: «Валера, я тебя люблю». Прямо сейчас скажи, и, может быть, я разрешу тебе завтра дойти до училища без моего конвоя.
от лица Кати
Я едва не подавилась кофе. Он это серьезно?
— Ты… ты ненормальный, — я нервно рассмеялась, глядя в его абсолютно серьезные глаза. — Мы знакомы два дня! Ты требуешь признаний, как будто мы прожили вместе сорок лет. Это так в «Универсаме» принято? Сначала «застолбить», а потом заставлять любить по приказу?
— В «Универсаме» принято отвечать за свои слова, — он накрыл мою ладонь своей. — Я за свои отвечаю. Ты со мной ходишь — значит, ты моя. А раз моя — значит, любишь. Логика простая, Одуванчик.
Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Для него это не игра в романтику. Это его способ выживания. Его мир черно-белый: либо ты враг, либо ты свой. И он отчаянно хотел, чтобы я стала «своей».
— Ты не получишь этого так просто, Валера, — я вытащила руку и взяла ложечку для пирожного. — Я художница. Мы народ капризный. Нас нельзя заставить. Нас нужно вдохновить.
— Вдохновить, значит? — он усмехнулся, и в этой усмешке впервые промелькнуло что-то похожее на нежность, спрятанную за семью замками. — Ну, считай, что это твой первый набросок, Рогова. И на нем буду я.
от лица Валеры
Я видел, как она забавляется. Для неё это была игра, творческий проект, «набросок». А для меня — реальность, в которой если ты не держишь своё крепко, его забирает кто-то другой.
Мы вышли из кафе. Мороз ударил по легким. Я накинул ей капюшон на голову, потому что этот «Одуванчик» даже не сообразил застегнуться.
— Слушай, — я прижал её к стене дома, в тени между двумя тусклыми фонарями. — Ты можешь сколько угодно ерничать про художников. Но запомни: в этом городе слова имеют вес. Я сказал, что мы ходим — значит, так и есть.
Я залез в карман кожанки, выудил оттуда связку ключей и вложил ей в ладонь, сжав её пальцы в кулак.
— Это от качалки и от подсобки в ДК. Если вдруг что, если кто-то тебя на улице заденет или просто испугаешься — беги туда. Тебя там не тронут. Скажешь: «От Турбо».
Она посмотрела на ключи так, будто я ей гранату вручил.
— Валер, зачем это?
— Чтобы ты знала, что у тебя есть место, где ты моя, — я наклонился к её губам, обдавая её теплым дыханием. — Скажи это, Катя. Всего три слова. И я отстану на сегодня.
— Ты невыносим, Туркин, — прошептала она, но не отстранилась. Наоборот, её пальцы вцепились в мои лацканы. — Я тебя...
Она замолчала, хитро прищурившись.
— ...я тебя не боюсь. Это считается?
Я хмыкнул, чувствуя, как внутри всё равно что-то разжимается. Пусть так. Пока что.
— Пошли, Одуванчик. Провожу, а то замерзнешь и рисовать меня в четверг не сможешь. А я уже настроился стать твоим «шедевром».