Глава 4. Сумасшедшая, но моя
от лица Валеры
Четверг. День, когда я должен был стать «моделью». После той прогулки по Баумана Катя сама, прикусив губу, вдруг сказала: «Приходи в четверг. Я хочу тебя нарисовать. Смирнов говорит, у тебя лицо как из камня высечено, хочу проверить». Я тогда только хмыкнул, но обещание запомнил.
Я нашел нужную мастерскую по запаху краски. Катя была в самом центре, в своем огромном свитере, и уже вовсю орала на какого-то патлатого парня.
— Да вы, бл@ть, издеваетесь?! — выкрикнула она, испачканными в синей краске руками размахивая перед носом у этого Смирнова. — Я этот мольберт с восьми утра караулила! Отойди, или я тебе кисточку в ухо вставлю!
Я не выдержал и в голос хохотнул. Она резко обернулась.
— А ты чего ржешь, Туркин?! Помог бы лучше!
— Тебе помогать — только портить, — я подошел ближе. — Всё, Одуванчик, пар выпущен. Пошли, у нас сеанс.
— Нет! Я еще не договорила! — она снова повернулась к парню.
Я понял, что по-хорошему не выйдет. Мир для неё перевернулся в ту же секунду — я просто перекинул её через плечо, как мешок с картошкой.
— Ты что творишь?! — закричала она, болтаясь у меня за спиной вниз головой. — Отпусти меня сейчас же! Я тебе не мешок!
Я шел по коридору, чувствуя, как она яростно колотит меня кулаками по пояснице.
— Угомонись, Рогова, — бросил я и, не удержавшись, звонко шлепнул её по ягодице ладонью. — Будешь брыкаться — вообще до дома так понесу.
Она на секунду замерла от такой наглости, задохнувшись от возмущения, но я уже занес её в маленькую пустую аудиторию в конце коридора. Здесь стоял одинокий табурет и чей-то брошенный мольберт. Я наконец поставил её на пол.
Катя тут же отскочила, яростно сдувая челку с лица. Глаза горели, щеки пылали. Я шагнул к ней, и мой смех пропал. Мои пальцы сами потянулись к её волосам. На этот раз она не пыталась меня ударить — она инстинктивно подалась вперед, и её мягкие локоны сами обвились вокруг моих пальцев, пока она смотрела на меня снизу вверх.
— Ты сумасшедшая, Катя, — прошептал я. — Но ты — моя сумасшедшая.
от лица Кати
От его шлепка у меня всё внутри перевернулось — и от злости, и от какого-то дурацкого смущения. «Животное универсамовское!» — крутилось в голове, но когда он коснулся моих волос, весь запал куда-то испарился.
Я заставила себя отойти, чувствуя, как горят щеки. Подойдя к брошенному в углу мольберту, я закрепила на нем чистый лист ватмана. Затем залезла в глубокий карман своего свитера и выудила оттуда остро заточенный графитовый карандаш — мой единственный инструмент на сегодня.
— Садись и не двигайся, — бросила я, указывая Валере на табурет.
Я начала рисовать, с силой вонзая карандаш в бумагу. Я смотрела на него профессионально, разбирая его лицо на тени и свет: резкие скулы, тяжелый подбородок, холодный взгляд. Он сидел неподвижно, как по струнке.
— Смирнов больше не подойдет, — вдруг сказал он, нарушая тишину. — Зачем тебе справляться самой, если у тебя есть я?
Я замерла. Карандаш на мгновение завис над бумагой. Это было сказано так уверенно, так по-хозяйски, что моё безрассудство тут же вылезло наружу.
— Не надо его бить, Валера, я и сама справлюсь! — я вскинула подбородок, вызывающе глядя ему прямо в глаза. — А зачем мне ты, когда я и сама могу? Тоже мне, защитник нашелся. Молчи лучше и не дергайся, а то вместо лица кирпич нарисую!
Валера удивленно приподнял бровь, а потом в его глазах блеснула искра. Он не разозлился. Кажется, ему даже понравилось, что я не кинулась ему на шею с благодарностями.
— Рисуй давай, художница, — ухмыльнулся он, расслабляя плечи. — Посмотрим, что ты там нацарапаешь.