2. Универсам.
Агата проснулась от того, что кто-то ходил по квартире. Свет пробивался сквозь старые занавески, рисовал полосы на полу. На кухне гремели кружками. Знакомый звук. Домашний.
Она лежала на своей старой кровати, смотрела в потолок с трещиной в виде материка. За окном серое небо, голые ветки, дым из труб соседней пятиэтажки.
Ничего не изменилось, кроме неё.
— Вставай, — раздался голос Елены Сергеевны. — Остынет же.
Агата села, провела рукой по лицу. Спала плохо. Снилась Москва. Коридоры больницы, белые стены, потом вдруг — двор, темнота, и голос из темноты: «Да забей, Турбо». Она потянулась за сигаретами, но вспомнила, что дома не курят. Вздохнула. Встала. На кухне мать уже налила чай. Рядом хлеб, масло, пара кусочков сыра. Всё просто, по-честному.
— Выспалась? — спросила Елена Сергеевна.
— Нормально.
— Врёшь.
Агата усмехнулась краем губ. Мать всегда видела насквозь.
— Дорога сказалась.
— Не только дорога, — тихо сказала мать.
Она помешивала чай, не глядя на дочь. Пауза затянулась.
— Ты в больницу сегодня? — спросила Елена Сергеевна, наконец.
— Да. Надо документы отнести, практику подтвердить.
— А потом?
— Потом — смена, если возьмут.
Мать кивнула. Помолчала.
— Никита вчера поздно пришёл. Спрашивал про тебя.
— И что сказал?
— Что зайдёт утром.
Агата подняла бровь. Никита редко заходил «утром». Обычно у него были другие дела.
— Он не говорил зачем?
— Ты его сестра, — мать пожала плечами. — Может, просто увидеть захотел.
Она сказала это легко, но Агата заметила, как дрогнули пальцы на кружке.
— Мам, — спросила она тихо, — ты о нём беспокоишься?
Елена Сергеевна подняла глаза. В них была усталость старше её лет.
— Последние годы… — она запнулась. — Он стал другим. Раньше я знала, где он, с кем. А теперь…
— Ты не знаешь, — закончила Агата.
— Не знаю, — тихо согласилась мать. — И боюсь спрашивать.
Она резко встала, взяла чайник, хотя он был полный.
— Может, и к лучшему. Может, я просто придумываю. Мало ли какие дела у молодого мужчины.
Агата смотрела на её спину. Прямую. Напряжённую.
Мать не знала. Не хотела знать. Потому что если узнать правду - придётся что-то делать. А что делать, когда твой сын — глава группировки?
Агата знала. Знала с тех пор, как впервые увидела, как смотрят на Никиту парни на районе. Не как на «сына Елены Сергеевны». Как на того, кто решает.
Но мать не говорила. И Агата не говорила.
Не сейчас.
***
Он появился через час.
Дверь открылась резко, в квартиру зашёл холодный воздух вместе с ним. Куртка на плечах, взгляд быстрый, цепкий. Никита сразу посмотрел на кухню, увидел Агату — и чуть расслабился.
— Привет, — бросил он, снимая обувь.
— Привет, — ответила она.
— Есть будешь? — спросила мать, уже привычно.
— Спасибо, мам, я поел.
Он прошёл на кухню, сел напротив Агаты. С минуту молчал. Просто смотрел.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Смотрю.
— Насмотрелся?
Никита усмехнулся. Редко, но умел.
— Ты как?
— Нормально.
— Не похоже.
Она отложила чашку.
— А должно?
Он не ответил. Покосился на мать, которая делала вид, что занята у плиты.
— Мам, ты иди, отдохни, — сказал он мягко. — Мы тут сами.
Елена Сергеевна обернулась. Посмотрела на обоих.
— Секреты? — спросила с лёгкой обидой.
— Нет, — соврал Никита легко. — Просто поговорить надо.
Мать вздохнула, вытерла руки.
— Ладно.
Она ушла, но Агата знала: дверь останется приоткрытой.
Никита подождал, пока стихнут шаги. Потом провёл рукой по лицу, жест старый, с детства. Когда думает о чём-то неприятном.
— Слушай, Агата. Я не лезу в твою жизнь. Ты взрослая. Но…
— Говори уже.
— В городе сейчас мясо, — сказал он тихо. — Чужие наши границы прощупывают. У нас ними пока тихо, но это ненадолго.
— Ты думаешь, меня это касается?
— Ты моя сестра, — просто ответил он. — Это касается всего, что рядом со мной.
Она хотела сказать что-то резкое. Про то, что сама разберётся. Но посмотрела на него : на усталые глаза, на жёсткую линию рта, на руки, которые многое помнили.
— Я поняла, — сказала вместо этого.
Он кивнул. Встал, зачем-то поправил кружку на столе.
— И ещё… — начал и замолчал.
— Говори уже, Никита.
— Они часто в больницу попадают. Драки там, ножи… Если кто-то из них будет к тебе подкатывать — не вяжись. Это не твоя история.
— Почему это ты решаешь, чья это история?
Никита посмотрел на неё тяжело.
— Потому что я видел, чем это заканчивается.
Он ушёл. Через минуту хлопнула входная дверь. Агата осталась сидеть. Чай остыл. Из комнаты вышла мать. Посмотрела на закрытую дверь, потом на Агату.
— Что-то серьёзное?
— Нет, — ответила Агата. — Просто брат беспокоится.
Елена Сергеевна покачала головой.
— Он всегда беспокоится. С тех пор как… — она не договорила. — С тех пор как вырос.
Агата знала, что она хотела сказать. С тех пор как убил отчима. С тех пор как вернулся из колонии другим.
— Всё нормально, мам, — сказала она. — Правда.
Но про себя подумала: «Ты даже не представляешь, насколько не нормально».
***
Больница встретила её запахом хлорки и чужой боли. Знакомый мир. Понятный. Там, где всё делится на «жив» и «нет», где нет полутонов.
Она зашла в ординаторскую, оставила документы старшей сестре — тёте Гале, женщине с вечно уставшими глазами и короткой стрижкой.
— Агата? Вернулась? — удивилась та, поднимая очки. — А мы думали, ты в столице застряла.
— Застряла, — спокойно ответила Агата. — Теперь отстряла.
Тётя Галя хмыкнула.
— Помощники нужны. Ты как раз кстати.
— В смысле?
— Скоро смена, а у нас один санитар вчера… в общем, не вышел.
Агата не стала спрашивать, почему.
— Я могу, — кивнула она.
— Иди форму получай. И сразу в приёмное. Там сегодня… — тётя Галя махнула рукой, — день тяжёлый.
***
Первые часы пролетели как один.
Носилки. Уколы. Бинты. Чья-то кровь на халате. Мат в коридоре. Пьяный мужик с рассечённой бровью требовал водку, его успокаивали санитары.
Она работала молча. Быстро. Точно.
Давно научилась не пропускать чужую боль внутрь. Если начнёшь чувствовать каждого — сойдёшь с ума.
— Девушка, — окликнули сзади.
Она обернулась.
Парень в куртке нараспашку, с перевязанной рукой. Кровь проступила сквозь бинт. Лицо бледное, но держится.
— Помоги,а? Сказали ждать, а я уже не могу…
— Садись, — перебила она.
Брюнетка размотала старый бинт. Глубокий порез. Не ножом,а стеклом.
— Чем?
— Стекло. Не специально.
— Я не про то. Кто?
Парень поднял глаза. Узнал в ней свою.
— Ты смелая. Вопросы такие задаёшь.
— Это не вопросы. Это констатация.
Она наложила новый бинт. Плотно. Профессионально.
— В регистратуре выпишут направление, если шов нужен.
— Спасибо.
— Не за что.
Таких сегодня было уже четверо.
***
После смены она вышла на крыльцо.
Холод ударил в лицо. Достала сигарету. Ментол. Щёлкнула зажигалкой.
— Ты здесь работаешь?
Голос сбоку. Низкий. Спокойный. Она повернула голову. Кудрявые волосы выбиваются из-под шапки. Зелёные глаза,а в сумерках почти чёрные.
Турбо.
Он стоял в трёх шагах, руки в карманах, смотрел прямо.
— Ты за мной пришёл?
— Нет, — мотнул головой в сторону больницы. — Друга привезли. Пока оформляют.
— И ты решил подышать воздухом?
— Или посмотреть, кто такая смелая, что дышит мне в лицо.
Она выдохнула дым в сторону.
— Я тебе в лицо не дышала. Я просто прошла мимо.
— Ты про манеры сказала.
— А они у тебя есть?
Он сделал шаг ближе. Агата не отступила.
— Ты или очень смелая, или очень глупая, — тихо сказал он.
— Или просто устала.
Пауза. Ветер донёс запах его куртки : кожа, табак, холод.
— Ты из больницы, — сказал он. — Медсестра?
— Почти.
Пауза стала плотнее.
— А сестра Жёлтого, — добавил он тихо. Не вопросом.
Она не дёрнулась.
— Откуда знаешь?
— В этом городе всё знают, — он чуть наклонил голову. — Или ты думала, я просто так подошёл?
— Я думала, ты просто хам. Ошиблась?
Он усмехнулся. Коротко. Непривычно. Но глаза остались серьёзными.
— Твой брат не обрадуется, что мы разговариваем.
— Мой брат не решает, с кем мне разговаривать.
— Зря. — Турбо чуть прищурился. — Он бы тебе сказал, что я — не твоя история.
Агата докурила сигарету, затушила о перила.
— Это ты мне говоришь или себе?
Он замолчал.
Внутри что-то щёлкнуло. Она видела: он не привык, чтобы его ставили на место.
— Знаешь, — сказал он, уже отворачиваясь, — в этом городе долго не живут те, кто не боится.
— Я здесь не живу. Я работаю.
Он остановился на секунду. Потом всё же ушёл. Агата стояла на крыльце, пока холод не пробрал до костей.
Она знала, кто он. Знала, что Никита сказал бы держаться подальше. И этого было достаточно.