Осколки хорошей судьбы // Турбо.

Песня: щенки- «ненависть»

                                         ***

Зима вгрызалась в город с каким-то особым, мстительным упрямством. Колючий ветер крутил над серыми хрущевками грязную снежную крупу, швырял её в стекла окон, намертво запечатывая дома в ледяной панцирь. Но в квартире Суворовых этот холод ощущался иначе.

Он не шел с улицы — он сочился из каждого угла, пропитывал тяжелые портьеры, оседал на дорогом хрустале в серванте. Вова дома больше не появлялся, словно вычеркнув себя из семейной хроники. Отец ходил мрачнее тучи, погруженный в свои мысли, а мама молча перемывала и без того чистую посуду, стараясь не смотреть на Риту.

Рита жила на автопилоте. Школа, дом, редкие вылазки в магазин. Ей казалось, что её замуровали в глухую, толстую стеклянную банку: она видела, как вокруг движутся люди, открывают рты, что-то говорят, но до неё не долетало ни единого звука. Внутри выгорело абсолютно всё. Осталась только звенящая, пугающая пустота.

Единственным, кто упорно и настойчиво пытался эту банку разбить, был Андрей.
В первый день это случилось у школьного крыльца.

Стоило Рите выйти на обледеневшие ступени, плотнее затягивая воротник пальто, как из-за угла пристройки вырос Пальто. Он стоял, переминался с ноги на ногу в своих аккуратных ботинках, поправлял съезжающую набок шапку. В руках он держал свернутую в трубку тетрадь.

— Рит, привет, — Андрей шагнул навстречу, преграждая дорогу. На его лице блуждала мягкая, немного робкая улыбка. — Я тут подумал... Погода сегодня, конечно, не май месяц, но, может, пройдемся? До парка и обратно. Там сейчас красиво, деревья все в инее. Помнишь, ты говорила, что любишь, когда так?

Рита остановилась, глядя на него снизу вверх. Её взгляд был ровным, плоским, лишенным каких бы то ли было эмоций. Она смотрела на его чистое лицо, на аккуратное пальто, и внутри не шевелилось абсолютно ничего. В ушах глухим набатом стучал тяжелый, маршевый ритм песни Nautilus Pompilius — «Скованные одной цепью», которая мысленно возвращала её в ту кошмарную ночь. Ей казалось, что Андрей — это вестник из прошлой жизни, в которую ей больше не было возврата.

— Привет, Андрей, — тихо, но очень сухо ответила она. — Нет, спасибо. Мне нужно домой, маме помочь.

— Да ладно тебе, Рит, полчаса всего, — не отступал он, делая шаг следом, когда она попыталась обойти его по сугробу. — Марат говорил, у вас дома сейчас... ну, напряженно всё. Давай отвлечешься? Хочешь, в кино сходим? На следующей неделе хорошую картину завозят в «Спутник»,нормальное кино. Я билеты достану, честное слово.

— Не надо, Андрей. Я правда очень устала, — Рита даже не изменилась в лице. Она вежливо, как совершенно чужому человеку, кивнула ему и пошла дальше.

Андрей остался стоять у крыльца, растерянно глядя ей в спину. Под ногами хрустел мартовский наст, а в голове у Пальто крутился легкий, но тревожный мотив синти-попа группы Форум — «Улетели листья». Текст песни странно перекликался с тем, что он видел перед собой: что-то безвозвратно уходило, оставляя лишь холод.

На второй день Андрей сменил тактику. Он не стал караулить её у школы, а подловил на полпути к дому, возле продовольственного магазина. Рита шла с тяжелой сеткой, в которой звякали стеклянные бутылки из-под молока. Снег валил хлопьями, засыпая ресницы.

— Давай помогу, — Андрей вырос словно из-под земли, мягко, но уверенно забирая у неё из рук тяжелую авоську.
Рита даже не вздрогнула. Ей было всё равно.

— Андрей, зачем ты это делаешь? — спросила она, не останавливая шага.

— Что делаю? Помогаю девушке? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

Андрей всю дорогу внимательно, украдкой разглядывал её профиль. И с каждым шагом внутри него нарастала глухая, липкая тревога.

Рита изменилась. Это была не просто усталость от весеннего авитаминоза или домашних неурядиц. Она выглядела так, будто из неё вынули стержень. Бледная, с синевой под глазами, а главное — этот взгляд.

Она смотрела сквозь дома, сквозь прохожих, сквозь него самого. Когда неподалеку с грохотом разгружали грузовик с ящиками, Рита резко, судорожно вздрогнула и на секунду замерла, вцепившись пальцами в ткань карманов. Андрей заметил это. Он ведь сам был на улице, он знал, как выглядят люди, которые чего-то смертельно боятся или пережили сильное потрясение.

В его мыслях это странное, пугающее безразличие Риты начало накладываться на грязные слухи, которые потихоньку ползли по дворам, и на мрачное, дерганое состояние Валеры, который в качалке стал похож на цепного пса. Окружающий мир казался Андрею грязным и фальшивым, прямо как в песне группы Кино — «Рядом со мной».

Ему казалось, что он пытается докричаться до человека, который находится на другом конце огромной, ледяной пропасти.

— Рит, — не выдержал Андрей, когда они подошли к её подъезду. Он поставил сетку на заснеженную скамейку. — Ты ведь мне не веришь, да? Думаешь, я просто так хожу? Скажи честно, что происходит? Вова натворил чего-то? Или... или Универсам? Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, я...

— Спасибо за помощь, Андрей, — перебила она его, забирая сумку. Её голос был ровным, как простыня в больнице. — Никто меня не обидел. Всё нормально. Пока.

Дверь подъезда захлопнулась, оставив Андрея один на один с глухим мартовским вечером.
На третий день наступила развязка. Это были глухие, сизые сумерки. Рита возвращалась из библиотеки, когда Андрей буквально преградил ей путь в арке между домами. Здесь, в тени кирпичных стен, ветер выл особенно противно.

— Всё, хватит, Рита, — Андрей выглядел решительным, даже жестким, насколько позволяла его интеллигентная натура. Он схватил её за рукав пальто, заставляя остановиться под тусклым, мигающим желтым фонарем.
— Я не дурак. Я вижу, что тебя ломает. Ты со мной вообще не разговариваешь. Избегаешь. Если это из-за Валеры... Если этот черт что-то сделал, ты мне просто намекни. Пацаны не посмотрят, что он старший, если он...

Рита медленно перевела взгляд на его руку, сжимающую её рукав. Андрей тут же разжал пальцы, словно обжегшись о её ледяное спокойствие.

Внутри неё в этот момент что-то щелкнуло. Рита поняла, что Андрей не отстанет. Его искренняя, чистая забота сейчас душила её, потому что она знала: уличная грязь, в которой они все увязли, рано или поздно доползет и до него. Ей нужно было сломать эту связь прямо сейчас, жестко и бесповоротно, чтобы защитить его от самой себя и от той бездны, в которую катилась её семья.

Рита посмотрела Андрею прямо в глаза.

— Послушай меня внимательно, Андрей, — сказала она, и её голос впервые за эти дни прозвучал твердо, обретая пугающую глубину. — Ты хороший парень. Умный, правильный. Книжки читаешь, на фортепиано играешь. Тебе учиться надо, из этого болота вылезать. А мне... мне сейчас вообще не до этого. Мне не нужны отношения, Андрей. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. Понимаешь это?

Андрей замер, его лицо вытянулось, а губы слегка приоткрылись от неожиданного удара.

— Рит, но я же... я же просто хотел помочь... — тихо, сбиваясь, пробормотал он.

— Мне нельзя помочь, — отрезала она, и в её глазах на мгновение мелькнула такая старая, выжженная боль, что Пальто невольно отступил на шаг. — Внутри меня как будто всё выгорело дотла. Там ничего не осталось. Какая-то пустота ледяная. И ты её своими прогулками и билетами в кино не согреешь. Не ходи за мной больше, Андрей. Пожалуйста. Не трать свое время. Мне это не нужно, и тебе это не нужно. Забудь.

Она произнесла это без злости, даже с какой-то измученной жалостью, но эти слова легли между ними бетонной плитой. Андрей стоял под мигающим фонарем, словно оглушенный.

Его пацанское самолюбие, его гордость и, главное, понимание того, что его только что окончательно и бесповоротно выставили из её жизни, связали ему руки. Он не мог больше навязываться — это было против любых понятий, и уличных, и человеческих.

— Я понял, — глухо отозвался Андрей, опуская голову. — Прости, если надоел. Больше не полезу.

Рита ничего не ответила. Она повернулась и пошла прочь из темной арки. Под её сапогами хрустел мартовский лед, а в ушах теперь нарастали тяжелые, финальные аккорды группы Ночной Проспект — монотонный, холодный пост-панк, уводящий в полную темноту.

Андрей остался стоять один. Он проводил её взглядом до самого поворота, понимая, что эта девчонка закрыла перед ним дверь навсегда. Напряжение, которое копилось в нем эти три дня, наконец отпустило, оставив вместо себя горький, солоноватый привкус поражения. Он больше не был частью её драмы. Пальто ушел на второй план, освобождая место для чего-то куда более мрачного и неизбежного.

А в это же время на другом конце района, в полумраке качалки, Валера сидел на перевернутом ящике, до крови сдирая зубами старые бинты со своих костяшек. Напряжение в городе росло с каждым часом, как натянутая до предела струна. Наступали новые дни, и лед, сковавший Казань, уже начинал трещать под ногами универсамовских пацанов, готовых сорваться в бездну.