Глава 14 || точка излома.
Песня: Наутилус Помпилиус- «Чужой»
После того страшного ужина дом Суворовых превратился в морг. Отец больше не кричал — он выбрал самое жестокое оружие: полное, ледяное презрение. Он проходил мимо Вовы, словно старшего сына вообще не существовало в квартире. Не смотрел в его сторону, не отвечал на глухое «привет». Мама плакала по углам, пряча глаза, а Марат ходил тише травы, стараясь лишний раз не скрипеть половицами. Рита замкнулась в себе. Внутри неё словно выключили свет — осталось только ровное, глухое безразличие. Она больше не лезла в их пацанские дела, не спрашивала Вову о синяках и не заглядывала в чужие перебинтованные руки.
Вову эта домашняя изоляция ломала сильнее, чем любые уличные драки. Его, авторитетного лидера, Адидаса, дома держали за пустое место. Уязвленное эго требовало реванша. Ему нужно было кровь из носу доказать отцу, что «Универсам» — это не просто грязные потасовки, а реальная сила и, главное, деньги.
—————————————————————————
Всё решилось случайно. На днях, прямо во время очередных сборов «Универсама», к ним подошел какой-то предприимчивый мужик.
он предложил пацанам пойти к нему на квартиру и посмотреть «настоящее зарубежное кино». Универсамовские пошли толпой. В тесной жилой комнате, занавешенной плотными шторами, они, затаив дыхание, пялились в пузатый импортный телевизор, откуда доносились гнусавый перевод и звуки выстрелов американского боевика. Вова тогда смотрел не столько на экран, сколько на полный зал пацанов, готовых отдавать свои рубли за час такой магии. Именно там, в полумраке чужой квартиры, в его голове щелкнул тумблер.
—————————————————————————
— Хватит мелочь по карманам трясти, — жестко отрезал Вова, собрав старших в полумраке качалки на следующий день после домашнего позора.
— Видик и телик я достану, каморку организуем. Пацаны, мы на видеосалоне такие бабки поднимем, что весь город под нас ляжет.
Пацаны загорелись. В их глазах вспыхнул азарт легких, огромных денег.
Один Валера сидел в углу на перевернутом ящике неподвижно. Его содранные костяшки были кое-как затянуты серыми бинтами, лицо осунулось. Он демонстративно не смотрел в сторону Вовы и Марата — чувство вины перед Ритой и позорная ложь Лили давили на него бетонной плитой. Турбо лишь глухо кивнул, соглашаясь на охрану. Ему было плевать на бизнес. Всё, о чем он мог думать — это ледяной взгляд Риты, когда она выставляла его за дверь.
Прошло несколько дней, но легче в квартире не становилось. Тяжелое, липкое напряжение можно было резать ножом. Вова пропадал сутками, пытаясь достать аппаратуру, а когда возвращался, сталкивался с глухой стеной.
Больше всего Адидаса бесило даже не молчание отца, а то, как вела себя Рита. Она не злилась, не устраивала истерик, не пыталась никого учить жизни. Она просто смотрела сквозь братьев. Вова несколько раз пытался подловить её в коридоре, заговорить, как-то сгладить углы, но натыкался на вежливое, абсолютно чужое «мне некогда, Вов».
Он не понимал, что с ней произошло. Где та девчонка, которая переживала за каждый его синяк, которая бегала смотреть на их драки и задорно смеялась на кухне? Вместо неё по квартире ходила холодная, безупречно вежливая тень с потухшим взглядом. Вову это пугало до чертиков. Ему казалось, что сестра затаила какую-то страшную обиду. Ему, привыкшему решать все проблемы силой или авторитетом, было не по себе от этого женского, тихого безразличия. Он злился, списывал всё на девичьи капризы, но внутри зудело неприятное чувство: он потерял сестру. Окончательно ли?
—————————————————————————
Поздним вечером, когда на Казань опустилась плотная, колючая темнота, Вова вернулся домой. В руках он сжимал тяжелый кожаный сверток — это была первая выручка с видеосалона. Деньги пахли дешевым табаком, потом и казенной бумагой, но для Адидаса этот запах был ароматом его личной победы. Он зашел в квартиру, шумно выдохнул и, даже не сняв куртку, уверенным шагом направился на кухню.
Там, в полумраке, сидели отец и Рита. Они тихо пили чай, о чем-то переговариваясь, но стоило Вове переступить порог, как разговор мгновенно оборвался. Отец даже не поднял головы, продолжая размешивать сахар в чашке, словно в комнату вошел не его старший сын, а сквозняк. В этой просторной, дорого обставленной квартире, где на полках стоял хрусталь, а из командировок всегда привозились заграничные вещи, дефицит никогда не водился.
Вову эта привычная, удушающая тишина зацепила за живое. Уязвленная гордость, копившаяся в нем все эти дни, требовала выхода. Он сделал шаг вперед и с глухим, тяжелым стуком опустил сверток прямо на клеенку стола, прямо перед лицом отца.
— Вот, — резко сказал Вова. Голос его дрожал от сдерживаемого торжества. — Посмотри, пап.
Отец медленно перестал мешать чай. Ложечка звякнула о фарфор. Он поднял тяжелый, усталый взгляд сначала на сверток, затем на сына.
— Что это? — глухо спросил он.
— Это деньги, пап. Настоящие, заработанные деньги, — Вова рванул завязки, и из свертка посыпались аккуратные, тугие пачки советских рублей. Рита невольно отшатнулась, с отвращением глядя на этот бумажный холм. — Ты думал, мы там в подвалах просто так штаны протираем? Думал, я бандюган малолетний, который только и умеет, что кулаками махать? Нет, папа. Мы дело открыли. Настоящий бизнес. Видеосалон.
Вова тяжело дышал, его глаза горели лихорадочным, опасным блеском. Ему казалось, что сейчас отец сломается. Что сейчас он увидит эти пачки, поймет масштаб его авторитета и, наконец, признает в нем мужчину.
— Возьми, — тише, но с нажимом добавил Вова, пододвигая деньги ближе к отцовской кружке. — Я доказать тебе хотел, пап... я чего стою, посмотри.
Рита перевела взгляд на отца и увидела, как его лицо медленно наливается тяжелой, свинцовой бледностью. В глазах высокопоставленного, уважаемого в городе человека не было ни восхищения, ни удивления. Там была только бесконечная, выжигающая душу брезгливость.
Отец медленно поднялся со стула. Он казался огромным в этой кухне, и Вова невольно замолчал, осекшись на полуслове.
— Деньги? — тихо, почти шепотом переспросил отец. А затем с такой силой ударил ладонью по столу, что чашки подпрыгнули, а несколько пачек полетели на пол. — Ты мне своими грязными рублями рот заткнуть решил, Владимир?!
— Пап, да почему грязными?! — вскрикнул Вова, делая шаг назад. — Мы никого не грабили! Мы билеты продаем, люди сами идут кино смотреть!
— Да мне плевать, как ты это называешь! — гаркнул отец, и его голос сорвался на хрип. Он обвел рукой богатую, сытую комнату. — Тебе что, денег мало в этом доме?! Ты в обносках ходил, голодал, или мы с матерью тебе чего-то недодали? Тебе путевку в жизнь дали, институт, всё на блюдечке! А ты? Ты как будто по заборам вырос, как оборвыш беспризорный! С малолетками в грязи возишься, копейки эти окровавленные собираешь!
Отец схватил со стола одну из пачек и швырнул её прямо в лицо Вове. Купюры веером разлетелись по полу.
— Убери это убожество с моего стола! Мне твои бандитские подачки не нужны.
Вова стоял посреди кухни, словно оглушенный ударом под дых. Его идеальный план, его великий триумф разбился вдребезги о железную честность отца, которому эти уличные рубли были просто смешны и отвратительны.
Лицо Адидаса пошло красными пятнами, челюсть судорожно двинулась. Он посмотрел на Риту, ища хоть каплю поддержки, но сестра смотрела на него всё тем же ледяным, чужим взглядом. Она даже не шелохнулась, когда деньги падали к её ногам.
— Понял... — глухо, едва слышно выдавил Вова. В его глазах на мгновение мелькнула обида маленького, непонятого ребенка, но тут же сменилась уличной, слепой злостью. — Хорошо, папа. Не надо — так не надо. Сами справимся.
Он резко развернулся, сгреб оставшиеся на столе пачки обратно в куртку и вылетел из квартиры, с грохотом захлопнув за собой дверь. В коридоре остался только шорох разлетевшихся по паркету купюр, которые никто не собирался поднимать.
На следующее утро школьные дни снова потянулись серой, бесконечной лентой. Рита почти ни с кем не разговаривала. Внутри неё после вчерашнего поселилась странная, пугающая пустота, вытеснившая прежние обиды и страхи. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое.
Когда Рита вышла из дверей школы, морозный весенний ветер тут же швырнул в лицо колючую крошку. Она посильнее уткнулась лицом в воротник пальто и пошла в сторону дома абсолютно одна.
Она шла вдоль старых заборных плит, как вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный, тяжелый взгляд. Через дорогу, у забора швейной фабрики, стоял **Валера**.
Он был один, без своей привычной универсамовской стаи. Расстегнутая куртка, бледное лицо, а руки намертво спрятаны в карманы — прячет бинты. Турбо не двинулся с места. Он не сделал ни единого шага навстречу, прекрасно помня её слова про окровавленные руки. Он просто стоял и смотрел на неё через пустую, заснеженную дорогу. В его взгляде не было привычной уличной наглости или гордости. Там была глухая, собачья тоска и немая просьба о прощении, которую он не имел права высказать вслух.
Рита остановилась на долю секунды. Между ними было метров двадцать серого асфальта и непреодолимая стена из несказанных слов. Лиля, подвал, разбитые лица, домашний ад — всё это теперь стояло между ними. Рита не кивнула ему и никак не показала, что узнала. Она просто отвела взгляд, крепче сжала ремень сумки на плече и пошла дальше по своей стороне улицы.
Валера остался стоять на месте, провожая её удаляющуюся фигуру взглядом до самого поворота. Место рядом с ней сейчас казалось абсолютно пустым, но Турбо знал: подойти к ней теперь — значит сделать еще хуже. Ему оставалось только смотреть издалека.