КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЕНТИН

    Было бы жалко, если бы я начала его упрашивать, правда?
Но я не смогла удержаться. Я отчаянно этого хотела. Живот свело в предвкушении.
   
— Пожалуйста.
   
— Мне не стоит, — сказал он, и его голос был одурманивающим.
   
— Почему? — отчаяние во мне только нарастало.
   
— Потому что я боюсь: если начну, то уже не смогу остановиться.
   
Нервные окончания гудели от ожидания.
   
— Меня это вполне устраивает.
   
— Ты уверена?
   
— Если ты не поцелуешь меня прямо сейчас, я…
   
Он ухмыльнулся и перебил меня, наконец, наконец, наконец прижавшись губами к моим.
По венам будто прокатился жар, я вспыхнула мгновенно, готовая сгореть дотла. Его губы двигались мягко — прижимались, отстранялись, а потом снова находили мои. Задерживаясь. Исследуя.
Захватывающе.
Он дразнил меня, и ощущения были такими острыми, что я одновременно горела и дрожала. Словно губы были напрямую подключены к нервной системе и перегружали ее.
Я тихо застонала от удовольствия ему в губы, и он крепче сжал меня в объятиях, углубляя поцелуй. Нас закрутило в вихре отчаянной страсти, грозившей захлестнуть с головой. Я плыла в туманной, головокружительной теплоте, полностью сосредоточенная на том, как его губы касаются моих, как его руки держат меня и прижимают ближе.
От него пахло мятой. Я едва заметно улыбнулась, поняв, что Лючия дала мятную конфету и ему тоже.
Его поцелуй был таким же совершенным, как и все в нем. Чонгук целовал меня так, словно ждал этого всю жизнь, как художник, с выверенной, почти музыкальной точностью, от которой перехватывало дыхание.
   
Синьор Греко мог бы повесить поцелуи Чонгука в своей галерее.
   
Я провела пальцами к его голове, удерживая его возле себя, и легко поцарапала кожу головы. В ответ он издал тихий звук где-то в глубине горла — знак того, как сильно ему это понравилось.
В нем было столько всего, что мне хотелось исследовать, почувствовать его отклик на мое прикосновение, на мой поцелуй. Я гадала, так же ли хорошо ему, как и мне.
Я не знала, что поцелуй может быть нежным, сладким, жарким и взрывным одновременно. Он был мучительно медленным и внимательным — будто запоминал каждую секунду, чтобы никогда не забыть, каково это — целовать меня.
Он заставил меня почувствовать себя спящей принцессой под чарами, а его поцелуй — пробуждением.
Мне хотелось еще.
Еще его.
Я чувствовала его сдержанность, то, как он удерживал поцелуй от перехода за грань, но я была совсем не против, чтобы мы туда шагнули. Я хотела, чтобы он отпустил себя.
Но он отпустил иначе, чем я ожидала.
   
Чонгук вдруг отстранился, и я осталась опустошенной, вырвав протест, когда он перестал меня целовать.
А потом я постепенно осознала, что вокруг кто-то аплодирует и подбадривающе свистит. Семье Лючии, по-видимому, очень понравилось представление.
Щеки вспыхнули. Я совершенно забыла, где мы.
Со мной такого еще никогда не случалось.
Чонгук был более опьяняющим, чем что бы то ни было в моей жизни. Я подняла руку и коснулась губ кончиками пальцев, все еще не в силах поверить в то, что между нами только что произошло. Его взгляд проследил за этим движением, и пульс сбился, когда я увидела по его выражению, что он еще не закончил меня целовать.
Сердце металось в груди, как пойманная бабочка.
При всей правильности того, что он делал, это было неправильно. Я не могла целовать его так.
Не только потому, что у нас была публика, шумно выражавшая одобрение, но и потому, что я поняла: между нами ничего не может быть, пока я не скажу ему правду о том, кто я такая.
Потому что мне хотелось большего, чем одна эта ночь.
Мне хотелось увидеть его снова.
И я не позволила бы чему-то серьезному случиться на лжи. Это было бы несправедливо к нам обоим. Я наспех придумала план, как сказать ему правду, — мне нужен был мягкий способ, чтобы это не прозвучало как удар.
   
— Пойдем? — спросил он.
   
— Да. Я хочу тебе кое-что показать.
   
— Я с радостью посмотрю все, что ты захочешь мне показать, — сказал он с хищной улыбкой, и я рассмеялась.
   
И тут я поняла, что именно этого он и добивался. Помочь мне расслабиться, сбросить напряжение после того взрыва, который только что между нами произошел. Словно он заново подключал мой мозг, чтобы у меня снова начали работать ноги.
   
Он помог мне вернуться в квартиру попрощаться, и я схватила сумочку.
Тетя Лючии вручила мне контейнеры с остатками еды, настаивая, чтобы я их забрала. Я поблагодарила ее за вечер и расцеловала всех, с кем Лючию связывала ДНК, пока мы пытались выбраться.
Семья поддразнивала Чонгука, хлопала его по спине, а он улыбался и благодарил хозяев. На выход ушло больше времени, чем хотелось бы нам обоим, но в конце концов мы оказались на улице и пошли прочь от дома, держась за руки.
   
— Так что ты хочешь мне показать? — спросил он.
   
— Увидишь.
   
Мой план, вероятно, был не самым удачным, но, если честно, я придумала его, когда мозг еще был затуманен его поцелуями. Я собиралась отвести его в свой отель. Мне казалось, что, если я покажу ему, где остановилась, ему будет легче поверить моему объяснению о том, что я принцесса.
Не потому, что часть меня надеялась уговорить его подняться со мной наверх после того, как я скажу правду.
Ладно. Немного я на это все же рассчитывала.
   
Чонгук сделал это «немного» куда более значительным, потому что совершенно не умел держать руки при себе. Мы потеряли контейнеры с едой уже через первые две минуты после ухода от семьи Лючии: он то и дело нырял со мной в переулки, целуя до потери рассудка и заставляя меня изнывать от ослепительной, почти болезненной потребности в нем.
   
— Мне кажется, я должен извиниться, — сказал он. — Обычно у меня куда больше самообладания. Но в тебе есть что-то… ты неотразима. Ты это чувствуешь?
   
— Да.
   
Я уже ощущала с ним такую близость.
Это должно было меня напугать. Я дала себе слово больше не встречаться ни с кем. Я не хотела рушить ему жизнь, когда мы неизбежно попадем в заголовки.
Но когда он прижал меня к кирпичной стене, а его горячие губы скользнули по моей шее, я решила, что этот выбор он вправе сделать сам.
   
— Нам нужно идти, — слабо сказала я, едва удерживаясь на ногах.
   
Если он продолжит целовать меня так, я потеряю последнюю решимость быть с ним честной. До отеля оставалось всего несколько кварталов.
   
— Как скажешь, — произнес он прямо мне в кожу, и мне пришлось усилием воли удержаться, чтобы глаза не закатились.
   
— Да. Именно так. — Хотя, чтобы я передумала, от него потребовалось бы совсем немного.
   
Я чувствовала себя зачарованной, полностью под его властью.
Чонгук сделал шаг назад и протянул мне руку. Я была благодарна за это — мне понадобилась пара минут, чтобы снова обрести контроль над телом и выровнять дыхание.
   
— Что тебе больше всего нравится в твоей работе? — спросил он, когда мы вместе шли по пустынному тротуару.
   
— Мы хотим найти лекарство от всех видов рака, и ученые, которых мы финансируем, делают потрясающую работу. Мне еще нравится навещать больных в больнице. Особенно детей.
   
Он тихо рассмеялся.
   
— Что? — спросила я, легонько толкнув его локтем.
   
— Вселенная до невозможности несправедлива. Как можно быть одновременно такой красивой, такой умной, такой образованной и такой доброй?
   
— А как можно быть таким романтичным, умным, красивым, веселым и талантливым? — парировала я.
   
Он остановился и повернулся ко мне.
Но я так и не узнала, что он собирался сказать или сделать дальше, потому что нас прервали. Сначала я услышала крик. Потом — сразу несколько голосов.
Я повернула голову, и в лицо ударили вспышки камер. Пришлось прикрыть глаза рукой от ослепительного света.
Сердце грохотало в груди, дыхание стало поверхностным.
О нет. Только не это.
Только не папарацци. Только не сейчас.
Они надвигались на нас, как стая волков.
   
— Как они меня нашли? — простонала я, в то время как он сказал:
— Не могу поверить, что они меня нашли!
   
Мы уставились друг на друга, пока папарацци теснились вокруг, пытаясь занять лучшую позицию.
   
— Они за тобой? — одновременно спросили мы друг друга.
   
Он схватил меня за руку, и мы побежали.
​