КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЕНТИН

Семья Лючии жила в квартире в Трастевере — районе с увитыми плющом средневековыми домами и мощеными улицами. Мы прошли мимо нескольких кафе и тратторий, через оживленные пьяццо, заполненные самыми настоящими итальянцами: они курили, пили и громко переговаривались. Машин здесь не было, туристов тоже. Извилистый лабиринт переулков тянулся между развешанным бельем и гирляндами огоньков.
Мы прошли через рынок под открытым небом, и Чонгук остановился, чтобы купить бутылку вина — в подарок дяде Лючии. Он расплатился картой, а не евро, которые весь день безуспешно выуживал из карманов. Я невольно огляделась по сторонам, гадая, не узнает ли меня кто-нибудь из покупателей. Но, похоже, всем было совершенно не до нас.
   
— Какая у Лючии семья? — спросила я. Я переживала, что там будет ее мать. Что она может меня узнать. — Ее родители давно вместе?
   
— Они развелись, когда Лючия была маленькой. Мать много лет назад уехала в Америку. В Риме живет семья отца.
   
Меня захлестнуло облегчение. Значит, некому будет меня выдать.
Чонгук подошел к другому прилавку и купил у флориста красную розу.
   
— Мне? — удивилась я, когда он протянул ее мне. Я думала, это еще один подарок в дом дяди.
   
— Ага. Как мне регулярно напоминают, сегодня День святого Валентина.
   
Однажды парень, с которым я встречалась полгода, расстался со мной накануне этого дня — чтобы я, видите ли, «не надумала лишнего» о наших перспективах.
А теперь Чонгук без малейших колебаний дарил мне розу просто чтобы отметить этот день.
Я уткнулась носом в цветок и улыбнулась.
   
— Спасибо.
   
— Всегда пожалуйста.
   
Мы пробрались сквозь толпу, ожидавшую входа в шумный бар, а я рассказывала ему о фресках Каваллини в базилике неподалеку.
   
— Ага, я их видел, — сказал он, снова меня удивив. — Они потрясающие.
   
— Откуда ты так много знаешь об искусстве? — спросила я, но мы уже подошли к квартире, и он постучал в дверь.
Лючия распахнула ее.
   
— Чонгук! И Энн! Вы добрались. Добро пожаловать!
   
За ее спиной стояли человек двадцать родственников. Все целовали нас с Чонгуком в приветствии, приглашая в дом. Вокруг было столько тепла и любви, что у меня защемило сердце от тоски по дому.
Даже если в прошлом я разочаровывала родителей, я знала, как сильно они меня любят. Я обожала их и всю нашу шумную, восторженную семью.
Но потом я посмотрела на Чонгука и эта тоска растворилась.
Я была именно там, где хотела быть.
   
Я положила розу в сумочку и оставила ее в маленькой прихожей, прежде чем пройти в столовую.
Нас усадили за большой стол. После того как дедушка Лючии произнес молитву, мы начали есть. Тетя Лючии без конца подкладывала мне пасту, и отказаться не было никакой возможности. Я посмотрела на Чонгука, сидевшего напротив, в надежде на помощь, но он лишь тихо смеялся.
   
— Тебе нужно больше есть, — сказала тетя Лючии по-английски. — Ты слишком худая.
   
Я изо всех сил старалась осилить все, что появлялось передо мной, но подозревала, что скоро меня стошнит, если я не перестану в себя запихивать еду.
Вокруг гудел разговор на итальянском: люди смеялись, перекрикивались, еда исчезала с блюд. Тетя Лючии наготовила столько, что хватило бы накормить небольшую армию.
   
Лючия сидела рядом с Чонгуком, и я услышала, как она сказала по-итальянски:
— Ты уже сказал ей правду?
   
— Еще нет.
   
— Ты должен ей сказать.
   
Меня это насторожило. Что Чонгук должен мне сказать?
Выходит, не только я одна храню секреты?
   
Я покачала головой и решила, что, должно быть, ослышалась. Я не собиралась накручивать себя из-за выдуманной драмы. Я хотела просто получать удовольствие.
Я предложила помочь убрать со стола, но сразу несколько человек сказали мне, что я гостья и помогать не должна.
В квартире семьи Лючии были двери, выходившие в небольшой частный дворик. Там ее дедушка играл на аккордеоне. Чонгук кивнул в ту сторону и встал, чтобы выйти.
Я уже собиралась пойти за ним, когда рядом оказалась Лючия и вложила мне в руку мятную конфету.
   
— На всякий случай, — сказала она и подмигнула.
   
— Ты мой самый любимый человек на свете, — сказала я.
— По крайней мере, на ближайшие десять секунд.
   
Я быстро закинула мяту в рот и разжевала, а потом вышла к Чонгуку.
   
— Потанцуешь со мной? — спросил он.
   
Дедушка Лючии начал негромко подпевать музыке. Я оглянулась на квартиру, но никто не обращал на нас внимания.
Я кивнула и шагнула в объятия Чонгука. Он прижал мою руку к своей груди, другой обхватил меня за талию. Именно я сократила расстояние между нами, прижалась к нему всем телом и положила руку ему на затылок.
В прикосновении к нему было облегчение — и одновременно волнующий трепет. По рукам побежали мурашки, и я подумала, чувствует ли он мой сбивчивый пульс у себя под ладонью.
Будто его создали специально для меня — для этого мгновения.
   
— Тебе нравится? — спросил он.
   
Сейчас? Сильнее, чем можно выразить словами.
   
— Я не знала, что могу съесть пасты столько, сколько вешу сама. Боюсь, что сейчас взорвусь. Но тетя Лючии сказала, что праздничная паста не считается, и на этом я не готова принимать какие-либо диетические советы.
   
Он рассмеялся, и его ладонь слегка сжалась у меня на спине, пока мы медленно покачивались в такт музыке.
   
— Ты не упадешь в обморок у меня на руках? Теперь, когда живот, наверное, готов лопнуть?
   
— Нет. Я не устала. Я собираюсь прожить этот момент полностью.
   
Чонгук, похоже, не уловил намек и вместо этого тихо напевал музыку мне почти в ухо. По коже от этого пробегали дрожащие искры предвкушения.
   
— Это так в стиле Леди и Бродяги, — сказала я ему.
   
— Мы же не делим одну спагеттину. Я могу сходить внутрь и принести…
   
Я крепче обняла его, и он снова рассмеялся. Я не хотела, чтобы он куда-нибудь уходил.
   
— Спасибо, что привел меня сюда. Вечер получился чудесный. Мне нравится семья Лючии. Они очень напоминают мою собственную, — сказала я.
   
— Мою тоже. Ты близка со своей семьей?
   
— Да. Они для меня очень важны. А ты?
   
— Еще как. Они сводят меня с ума, но я не представляю, что делал бы без них. Особенно без мамы.
   
— Маменькин сынок? — поддразнила я.
   
— Виновен.
   
— Может, поэтому ты так хорошо относишься к женщинам, — задумчиво сказала я, и он улыбнулся.
   
— Она бы не потерпела никакого неуважения, — согласился он. — Ни к себе, ни к кому-либо еще. Она настаивала, чтобы мы с братьями всегда были вежливы и добры.
   
— Очень похоже на мою маму. — На самом деле я не раз слышала от нее эти самые слова.
   
— Может, стоит их познакомить.
   
От мысли о том, что он всерьез допускает встречу наших матерей когда-нибудь, по мне пробежали радостные мурашки.
   
— Возможно.
   
Мы продолжили танцевать. Он лениво водил пальцами вверх и вниз по моей спине, и от этого мозг словно отключался от остального тела.
Та часть меня, что еще сохраняла ясность, гадала, правильно ли я расслышала Лючию и что Чонгук может от меня скрывать. Но спрашивать я не хотела. Честно говоря, насколько все может быть плохо? Он не выглядел человеком, который считал бы финал «Скайуокер. Восход» удачным. Я не собиралась поднимать тему, способную разрушить волшебство между нами.
   
Он прошептал мне по-итальянски: — Ты словно мечта, ставшая явью.
   
Я не должна была его понять, и мне снова пришлось сдерживать естественный порыв отреагировать.
Но должен же быть способ заставить его сказать это мне напрямую.
   
— У фонтана Треви о чем ты загадал? — спросила я.
   
— Ты и так знаешь, — ответил он.
   
Его губы скользнули по краю моего уха, и у меня чуть не подкосились колени.
   
— Не знаю, — выдохнула я. — Поэтому и спрашиваю.
   
Он остановился, провел пальцами под моим подбородком и приподнял мое лицо.
   
— Знаешь. Я говорил тебе — не хочу, чтобы этот день заканчивался. Такое чувство, будто я тебя выдумал. Будто ты ненастоящая.
   
— Я понимаю, — сказала я.
   
Я никогда еще не встречала человека, к которому меня так мгновенно тянуло, и с каждой новой деталью он нравился мне все больше. Я все ждала, что он скажет или сделает что-нибудь отталкивающее, но этого не происходило.
Он казался до смешного идеальным.
Должен быть какой-то подвох, просто я его не видела.
Чонгук замер и обхватил мое лицо ладонями. Я крепко держалась за него, понимая, что он собирается сделать, но не зная, готова ли я. Я, кажется, сейчас взорвусь.
   
— Энн, — прошептал он, выдыхая имя мне в губы.
   
— Лалиса, — поправила я. Если он собирался меня поцеловать, я хотела, чтобы он назвал мое настоящее имя. — Меня так все называют.
   
Он удивленно приподнял брови, и мне захотелось пнуть себя. Объяснение было откровенно слабым, но его это, похоже, не смутило. Я совершенно не умела импровизировать. Я пообещала себе, что позже все ему объясню.
Только не сейчас.
Уголки его губ чуть приподнялись.
   
— Лалиса.
   
Его акцент так вкусно перекатывал согласные в моем имени, что в голове зазвенело.
То ли из-за этого, то ли потому, что он наконец назвал меня по имени.
   
— Мне стоит держаться от тебя подальше, — пробормотал он, коснувшись носом моего.
   
— Почему? — это не имело для меня никакого смысла.
   
— Потому что я чувствую, как начинаю в тебя влюбляться. А это опасно.
   
Я не понимала, что он имеет в виду, и не стала спрашивать. Он сказал, что чувствует, как влюбляется в меня.
Он говорил это всерьез. Если бы я была принцессой Лалисой, я бы ему не поверила. Мужчины уже говорили мне подобное — ради славы, ради титула, ради денег.
Но Чонгук не знал ничего из этого. Он видел Лалису — женщину.
И ему нравилось то, что он видел.
Его губы едва коснулись моих — дразняще, почти недосягаемо.
   
— Ты не против, если я тебя поцелую?