Запретная поэзия

Кали остановилась возле входа, небрежно захлопнув за собой дверь. Вальяжно прошла по кабинету, не теряя положение хозяйки ситуации, и остановилась возле кресла, даже не смотря на дочь.

Сара следила за ней взглядом, ощущая карамельное послевкусие во рту. Страха не было — он уже не имел смысла. Осталось просто хорошо сделать то, что нужно.

— Ты хотела меня убить, — равнодушно констатировала факт Сара.

Кали усмехнулась:

— А ты меня отправить на каторгу. В нашей семье такие тёплые отношения, тебе не кажется?

— Как думаешь, дело в том, что ведьмы не умеют любить?

— Скорее в том, что твоё рождение изначально стало ошибкой.

Ведьмами не рождались — только с ведьминским проклятием. Моральными уродами их делало воспитание, которого Сара, с детства пропускающая сквозь себя чужие страдания, не получила. В ней не воспитали этой жестокости, нездорового интереса к экспериментам над живыми существами.

— Я не родилась «неправильной». Это ты сделала меня такой. Хотя, наверное, следует поблагодарить? Больше всего на свете я боюсь стать такой же, как ты.

Слова звучали как плевок в лицо. Кали покосилась на неё, одними лишь глазами выражая всю брезгливость.

Огонёк свечи шелохнулся и погас, но тут же вспыхнули другие, уже стоящие в кабинете ранее.

— Зачем ты пришла? — спросила Кали. — Раз посчастливилось сбежать от Рейчел, бежала бы дальше. Здесь тебе не выжить.

— Я уже сказала. Не хочу быть такой, как ты.

— Хочешь плевать в меня ядом? Совесть не взыграет, могла бы и не идти на плаху ради этого.

В её голосе не было угрозы — лишь тихое разочарование и лёгкое недоумение.

— Я хочу, чтобы ты освободила меня от проклятия. А взамен я навсегда пропаду из твоей жизни. Как ты заметила, честности во мне побольше, чем в тебе. Своё слово сдержу.

— Ты так хочешь мне верить? Я просто завершу то, что поручила Рейчел.

— Я знаю. И поэтому прошу дать мне умереть не проклятым монстром.

— Значит, ты уже в курсе, что такое изгнание? И сама пришла за этим? Глупая. Из поколения в поколение нам передавалась сила, знания... а ты просто предала нас всех, своих предков. И ради чего? Ради обещаний мужика? Не думаю, что он будет долго по тебе плакать.

— Если бы это было ради него, я бы сбежала и жила с ним лучшую жизнь. Но в моих словах нет лжи. Я не хочу ни умирать, ни жить ведьмой.

— Проклятие бесследно не исчезает. После смерти ты не найдёшь покоя.

— Я видела тех, кто полёг от ритуального клинка. Можешь не описывать.

В глазах Кали сверкнул странный, необъяснимый огонёк — на короткое мгновение показавшаяся неразличимая эмоция.

— Скажи мне, почему, Сарпати? Ты должна была продолжить моё дело, править Каранишнм, совершать новые открытия. Не думать о никчёмных человеческих жизнях. Такие идиоты, как эльфирийский принц, ничего не стоят. Мир ничего не потерял без них.

— Потому что я приземлённее и живее тебя. Может быть, мир и не потерял, но у тех, кто его любил, ты вырвала часть души, которая никогда не восстановится. Ты сделала больно в первую очередь им, а не ему. Аполлону уже плевать, он мёртв, но не его близким.

— Наверное, мне стоило родить от кого-то другого, а не Шивы. Ты слишком похожа на него. Такая же дура.

— Не всем дано быть политиками и ведьмами, идти по головам. Не ты ли на занятиях говорила, что в мире всегда должен сохраняться баланс?

— Ты и вправду учила материал лекций, — отстранённо сказала Кали. — Мне будет не хватать такой талантливой и любопытной ученицы.

Сара следила за её руками. Увидела, как из-под сари сверкнул потрясающей работы кинжал — тонко выточенное лезвие, сверкающее холодным серебристым блеском, и украшенное изящной гравировкой в виде витиеватых узоров и символов, что будто пульсировали собственной жизнью. Рукоять, обтянутая тёмной кожей, идеально ложилась в ладонь, а на её конце мерцали маленькие, кроваво-красные рубины, впитывавший в себя все тайны и мучения жертв.

— Ты даже сейчас неправильная, — с сквозящей в голосе печалью сказала Кали. — Почему я не чувствую страха, сбитого дыхания, колотящегося сердца?

Сару тревожила всего одна мысль: будет ли боль столь острой, что сломит последние силы, или же она встретит конец с достойной стойкостью. В её глазах не было ни мольбы, ни отчаяния — лишь тихое равнодушие, как перед последним актом давно написанной трагедии.

— А тебе нравится страх? Прости, но я знала, за чем иду в твой кабинет.

— Страх — первая ступень очищения, тот огонь, что разжигает в душе пламя прозрения. Он сметает с пути иллюзии и ложные надежды, оставляя лишь суть — неизбежность и правду. Через страх человек начинает осознавать свои грехи и слабости, готовясь отпустить их, чтобы стать чище и светлее.

— Значит, я вечность буду грешна? — не сдержала усталой шутки Сара.

У неё першило в горле и начинало закладывать нос. Всё тело пронизывала слабость, и даже сил на разговоры уже не осталось.

— Ты ведь читала «Проклятую комедию»? В последнем зале нет огня и льда, нет привычных мучений, но царит бесконечная пустота — пространство, где время растягивается в вечность, а души предателей обречены на встречу с собственным отражением. Каждый предатель погружается в зеркальную бездну, где его предательство предстаёт перед ним в самых горьких и извращённых формах, отражая измену, которую он совершил в отношении не только других, но и самого себя.

— Скажу как правительница скромного мира мёртвых и та, кто понимает смерть намного лучше тебя. Срок, который человек проведёт в загробном, переосмысляя совершённое при жизни, зависит от него самого. Мы сами — свои палачи. Люди обрекают самих себя на страдания, ведомые скребущимся изнутри чувством вины. Мне же не о чем жалеть. До последнего своего вздоха я остаюсь верна себе. А уж кому гнить на последнем кругу, так это тебе. Потому что ты предала народ, который тебе верит. И обязательно за это поплатишься.

Лицо Кали стремительно изменилось на чудовищное, и она высоко, пронзительно рявкнула:

— Довольно! Ты больше не часть этой семьи — ни по крови, ни по духу.

Мерзкое ощущение себя на алтаре отдавалось неприятной горечью. Сара слушала без особого интереса, расслабленно откинувшись на спинку кресла. В последние минуты ей осталось только одно — заставить ведьму прямо признать факт убийств.

— Сколько у сектантов всегда пафоса. Интересно, а принцам, как Аполлон, тоже речи заготавливаются?

— Он был безгрешен. А потому, когда по его телу растекался сладкий яд, он не испытывал страданий, лишь облегчение. А теперь молчать!

МОЛЧАТЬ!

Вокруг шеи словно затянулась острая нить, пронзающая шипами, отнимающая речь — похоже ощущались голодные наказания.

Предателям последние слова не полагаются.

— Пусть твои жизненные силы, связавшие тебя с нами, медленно утекут, словно река, что меняет русло. Ты уходишь в пустоту, где прежние узы больше не держат тебя, и каждый шаг твой будет отныне одинок. Помни: изгнание — не конец, а начало пути, где ты сама станешь кузнецом своей судьбы, свободным от оков прошлого, но навеки отмеченным знаком утраты.

Кали крепко сжала запястье и без того не планирующей сопротивляться Сары, холодным лезвием кинжала провела первую полосу по сгибу локтя. Металл впивался в плоть, но это была лишь первая, едва ощутимая царапина в сравнении с тем, что последовало. Внутри стремительно начала разливаться бездонная боль — жгучая, пронизывающая, словно огонь, что пожирает изнутри, но не даёт ни единого звука. Крик, прерванный заклинанием, остался в горле.

Тело задрожало, подобно тонкому стеклу, готовое треснуть от малейшего прикосновения. Убийственный пожар, разрывающий каждую жилу и каждый нерв. Сама жизнь, отчаянно пытающаяся сопротивляться, утекала сквозь зияющую рану вместе с кровью.

А потом появилась вторая полоса — следующая составляющая ритуального знала изгнанника.

Каждое мгновение — вечность, каждый вдох — борьба с невидимой цепью, перетягивающей сердце. Безмолвие стало пыткой не меньше боли. Время потеряло смысл, сама сущность рассыпалась на пепел, растворяясь в тени забвения.

Когда клинок замер на грани последнего касания, тело охватил ледяной шторм — внезапное затишье, будто сама жизнь, покинув плоть, оставила пустоту и холод. Внутри, где прежде бушевала буря, теперь царила бездна — беззвёздная, безмолвная, безнадёжная.

В эту минуту, когда сердце отстукивало последний медленный ритм, сознание скользило по краю пропасти — между бытием и освобождением. Тело, лишённое поддержки души, стало тяжёлым и совсем неподвижным, а страдание, что казалось вечным, вдруг уступила покою — теперь окончательному. Это был конец.

В безмолвии пылает страх,

Последний стон — и вечный мрак.

Для Сары. Потому что здесь, в живом мире, всё только начиналось.

Дверь кабинета вспыхнула ярким солнечным светом, расплавилась по полу и исчезла. Широко и уверенно Амон сделал шаг к замершей от неожиданности ведьме. Сама мощь Арахияна обрушилась на Кали.

Амон мог плавить кости, превращая их в раскалённый металл, разлагая прочность и оставляя лишь расплавленную сущность. Кожа под его жаром трещала и обугливалась, а каждый вдох ощущался опалённым, подобно сухому ветру, что осушает моря и превращает волны в пыль. Эта сила была беспощадна и всесокрушающа — сильнейшая стихия природы, что пожирает всё на своём пути, очищая мир в огне божественного гнева. Младший брат дарующего жизнь солнца Ра — каратель Амон.

Его глаза горели янтарём и золотом, волосы развевались от ветра, что проник внутрь сквозь не выдержавшее натиска окно.

— Предательница Агнихотри.

Кали невольно отшатнулась назад, схватившись рукой за горло. Вся ведьминская сила ударом под дых выбилась из неё, оставляя лишь уязвимое и обожжённое человеческое лицо. Она не ожидала нападения, не готовилась защищаться.

Из-за спины Амона показалось несколько высоких стражников эльфирийского происхождения — с ними ректор так же связался, заявив, что расследование убийства принца возобновлено.

На запястьях ведьмы сомкнулись магические наручники, плотно стянули руки вместе и поглотили заклинание, которое та пыталась прошептать.

Морена стояла возле дверей и лишь сочувственно смотрела на извивающуюся и пытающуюся освободиться из крепкой хватки подругу. Не собиралась вмешиваться, потому что приняла более выгодную сторону. Может быть, из-за этого Морена была даже большей «ведьмой», чем госпожа Агнихотри.

— Швырните её в темницу. Не смейте снимать оковы, отходить, давать воду и еду. Плевать на титул этого отродья, я лично допрошу её и заставлю поплатиться за всё.

Всё происходило в сумбурном водовороте событий, закручивающем людей, боль, страх, разочарование.

Во время учёбы в Академии Амон колдовал в связке с Кали. Поначалу им было непросто сработаться, но со временем зачарования стали близки к идеальным, преподаватели гордились их парой, давали задания сложнее, чем остальным. Они проводили много времени вместе, научились понимать друг друга без слов. И хотя Амон прекрасно осознавал, на что способна Кали, верить в это до последнего отказывался. Ведь он доверял ей, пригласил учить детей в Академию!

И это стало ошибкой, за которую расплатилось так много людей.

Он медленно подошёл к креслу, скользя взглядом по бездыханному, застывшему в неестественной позе телу. Над полом кружили клубы покинувшей Сару жизни и магии смерти. Мертвецы, беспорядочно слоняющиеся по комнате, ощущались физически, скользили по коже, стенали и плакали о хозяйке — самой человечной, что у них когда-либо была. Слишком светлой для гнилого истерзанного мира.

Под кряхтение Кали и тихую ругань стражи в кабинет влетел Авен. Оберег, обмотанный вокруг руки, размеренно покачивался, слабел с каждой секундой. Он видел всех призраков, что безрезультатно касаются волос Сары, толкают её, молят открыть глаза. Чувствовал, как ниточка их связи истончилась, натянулась до предела, готовая оборваться навсегда в любой момент.

— Почему вы ничего не делаете?!

Он упал на колени перед креслом, оттолкнув Амона. Взял поникшую ладонь и зажал между своих. Не слышал биения сердца, но знал, что её сущность всё ещё тянется к его.

— Боюсь, целители уже не помогут. Это древняя казнь, забравшая саму жизнь, высосавшая её по капле.

— Тогда я отдам свою. Мне плевать.

Рядом лежал кинжал, что выронила из рук Кали, сбитая с ног силой Амона. Не раздумывая, Авен как можно крепче схватился за рукоять и полоснул по ладони.

Амон стоял рядом, лишь молча наблюдая. Дёрнулся, чтобы остановить его, но не смог. Потому что сделал бы то же самое, случись несчастье с его любимой. Он не имел права лишать мужчину последней надежды.

Авен соединил их раны, позволяя своей крови омывать вырезанное клеймо. Он не знал древних слов, никогда не углублялся в кровавые ритуалы, но это единственное, что сейчас было в его силах. Ведь должно помочь! Их связь... Она не может так просто оборваться! Не может! Не для того её им подарили, чтобы вот так забрать!

Авен не чувствовал боли, всё сильнее сжимал бледный локоть, впиваясь пальцами до красноты. Напряжённо стиснул зубы, отчаянно вглядывался в шею, надеясь увидеть хотя бы слабую пульсацию, маленькую тень жизни. Но она не пробегала.

— Давай мы отведём тебя в лазарет, пока не поздно. Твоя рана очень опасна, — тихо просил Амон.

— Нет! Сара очнётся. Я вытащу. Она не мертва.

Морена в несколько коротких шагов оказалась рядом и, прикрыв глаза, сказала:

— Ты проводник, принц Дуата. Используй эту силу, не лей кровь зря. Увидь, как твоя энергия заполняет её пустой сосуд. Обними ниточку вашей связи, не давай ей истончаться.

Сара не заслуживала такой смерти. Кто угодно, но только не она. Не позорная предательница. На её месте должна быть любая другая ведьма!

В уютном молчаливом зале, где живые тени струились по каменным стенам, стояли двое — маленькая девочка с глазами, полными тоски, и высокий статный мужчина, чьё лицо скрывал полумрак. Он смотрел на неё с редкой мягкостью, которую почти никогда не позволял себе в загробном царстве.

— Я не могу приходить к тебе так часто, как хотел бы, — тихо сказал он. — И потому сделаю тебе подарок, что составит компанию в этом вечном мраке.

Девочка взглянула на него с осторожным любопытством.

— Что ты имеешь в виду, дядя?

Дядя протянул руку, и перед ними возникла фигура — щенок гончей, чья плоть казалась одновременно живой и мёртвой, как призрак, обретший форму.

— Это не просто существо, — продолжил он. — Это душа, что давно покинула живой мир, но я соткал ей новую оболочку. Она будет твоей защитой и другом.

Маленькая Сара опустилась на колени, боязливо коснулась головы щенка. Тот тихо вздохнул, и в его глазах вспыхнул слабый огонёк.

— Как я могу назвать его? — прошептала она, улыбаясь впервые за долгое время.

— Её. Это девочка, — ответил дядя. — Выбирай то, что будет звучать в твоём сердце.

— Джая, — сказала Сара, — значит победа. Пусть она всегда побеждает одиночество вместе со мной.

Самое тёплое детское воспоминание. Оно пронеслось перед глазами, прежде чем Сара сделала первый шаг в густую Бездну.

Морена, облачённая в чёрное одеяние, украшенное серебряными узорами, излучала холодную грацию и непоколебимую силу. Сара всегда видела её королевой величественной империи и до взрослого возраста искренне не могла понять, почему такая женщина не сидит на троне.

— Помни, — мягко, но с железной уверенностью произнесла Морена, — магия смерти — это не просто разрушение. Это переход, баланс между светом и тьмой, между жизнью и забвением. Ты должна чувствовать её в каждом вздохе, в каждом шорохе тени.

Совсем юная девушка закрыла глаза, глубоко вздохнула и протянула руки вперёд. Тёмная энергия, словно живые струны, начала плестись вокруг её пальцев, переливаясь оттенками бирюзового и фиолетового. Она сосредоточилась, направляя поток, и перед ней возникла тонкая дымка, медленно принимающая форму... но из неё вышла лишь собака.

— Джая! Ты снова нам мешаешь!

— У меня что, появилась ещё одна ученица? — бархатно рассмеялась Морена.

Магический контроль всегда давался непросто. Но всё это стало неважным, когда Сара сделала следующий шаг, оставив воспоминание позади. Нечто впереди извивалось, нетерпеливо тянулось ближе, побуждая, вопреки всему нежеланию, ускориться.

— Сначала насыпаешь кофе. Не гору, конечно, но и не горстку. Если напиток будет слишком крепким, ты не проснёшься, а сразу в обморок упадёшь.

Ада морщилась от концентрации:

— Я чувствую себя героем трагедии, который пытается приручить дикого зверя, а получается только дым и слёзы!

Она налила воду в турку, но забыла закрыть крышку, и горячая пенка забурлила и вылилась через край.

— О, чудно! — поддразнила Сара. — Ты только что показала фокус «кофейный гейзер». Это что, новый способ варить — с эффектом драматического выхода? Тебе следует открыть кофейню, благодаря твоей уникальной подаче от посетителей отбоя не будет.

— Если бы, — тяжело вздохнула Ада. — Я бы стала богатой и отец бы не захотел, чтобы мои доходы уходили в чью-то чужую семью. Но пока что ценности и просто от меня, и от меня в качестве невесты маловато.

— Спокойно, — улыбнулась Сара. — Продолжаем пытаться. Варка кофе — это почти как медитация. Слушай турку, чувствуй огонь горелки, и всё получится.

Ада с театральным вздохом опустилась на стул:

— Ну что ж, назовём это эпической битвой между мной и туркой. Кто победит — узнаем не скоро.

Ещё один шаг дался тяжело. Хотелось остаться здесь, не идти дальше, но нечто было настойчивым. Оно окутало своими путами и тянуло ближе, ближе, ближе...

— Ты слышала когда-нибудь про металл лантан? — спросил Авен, слегка наклонившись к Саре. — Говорят, что его впервые обнаружили в санграэльском озере Лантан, но есть споры: некоторые учёные считают, что это был вовсе не металл, а смесь нескольких элементов.

— Да, я читала об этом. Но есть и другая версия: что лантан — это не просто металл, а ключ к созданию особых изумрудных кристаллов, которые меняют цвет в зависимости от угла зрения.

— Вот это интересно, — Авен задумался. — Но тогда другой вопрос: почему эти кристаллы так редко встречаются? Если лантан действительно связан с их образованием, может, дело в уникальных условиях озера?

— Возможно, — кивнула Сара. — Или в том, что сам лантан обладает нестабильной структурой и быстро распадается, оставляя после себя лишь следы в минералах.

— Значит, обе версии имеют право на существование, — тихо сказал Авен, глядя ей в глаза. — Может, правда где-то посередине.

Она улыбнулась, и их лица приблизились друг к другу.

— Иногда истина — это не только факты.

Авен несдержанно коснулся её губ. Она ответила, слегка приоткрыв рот, позволяя ему продолжить.

Его рука поднялась и нежно коснулась её щеки, пальцы легко скользнули по коже. Тепло прикосновений расслабляло.

Кажется, тогда Сара вспомнила какое-то стихотворение, но какое — уже забылось. Ноги не слушались, когда она пыталась остановиться, развернуться и убежать. Голодный рот тьмы раскрылся, жаждущий поглотить добычу, что наконец подобралась так близко. Щупальце оставалось лишь в нескольких мгновениях от кончиков пальцев, когда тело замерло, не смея подойти к существу ближе.

Авен крепко закрыл глаза прижимая к своей груди бездыханное измученное тело. Силы покидали и его, но он чувствовал, как сам прошёл по той дороге, что вела к ней; как остановил, не позволив свершить непоправимое.

— Ты здесь.

Голос Сары звучал в голове и рядом одновременно. Это заставило сердце биться в истерике, почти рывками тянуть её назад, из-за чего связь становилась безобразной.

— Возьми себя в руки, — приказал Амон.

И это отрезвило. Авен прошептал:

— Пойдём со мной.

— Куда? Здесь... здесь...

Она не понимала, хорошо ей или страшно. Колебалась, потому что одновременно испытывала всё и ничего.

— Разве это важно? Поверь мне. Тебе понравится там, куда мы пойдём.

И Сара отвернулась от тёмного сгустка. Тот завопил, задёргался, разъярённый тем, как от него уходит душа, что он так старательно к себе подманивал. Изворачивался, делал броски вперёд, но достать не мог.

Обратные шаги давались тяжело, но невидимая хватка не давала упасть.

— Не оборачивайся. Тебя больше никто не обидит, — убеждал Авен, прокладывая дорогу обратно, вновь проходя по самым лучшим воспоминаниям.

И её сердце ударило.

Подавив из ниоткуда появившийся всхлип, Авен, не жалея сил, прижал Сару к себе, кладя её голову на своё плечо. Глаза защипало, и за это он не испытал ни отголоска стыда, а затем вновь надрывисто повторил:

— Тебя больше никто не обидит. Никогда. Я не позволю.

На лице Амона просияла улыбка. Мягким жестом он обнял Морену за талию и прошептал:

— Любовь — самая сильная магия, порой способная преодолеть даже смерть. Никакие ведьминские или какие бы то ни было другие ритуалы с ней не смогут сравниться.

— Да, Амон. Да...

Сердце болезненно сжималось от поглощающего изнутри чувства вины и стыда. Не успев прикусить язык, она сказала:

— Я знала... Знала, чем занимается Кали. И скрыла от тебя.

— Я знаю, Мари. Я знаю.

— Как?.. Когда ты понял?

— Ещё ночью. Ты так смотрела на Сару, что сложно было не догадаться. Но я всё равно люблю тебя, несмотря ни на что. Ты — моя морозная роза. Моя сила. Ты хотела помочь подруге. Да, в страшном деле, но я готов простить. Я не держу на тебя зла.

— Амон, ты... Я...

Он приложил палец к её губам и покачал головой:

— Чш-ш, не говори ничего. Ты любишь меня, и этого достаточно.

Грудь Сары медленно поднялась в тяжёлом вдохе. Слабый пульс успокаивающе сообщал о себе через запястье. До этого момента кровоточащая рана остановилась и покрылась корочкой. Клеймо всё ещё выглядело ужасно, но теперь не было смертельным. Оно останется с ней навсегда, как напоминание о минувших событиях и том, что ведьминского проклятия с ней больше нет.

Поднявшись на ноги, Авен слегка пошатнулся, но взял Сару на руки. Почти рявкнул на предложившего помощь стражника, отмахнулся от Амона и направился в лазарет.

Утром студенты уже начали выходить из своих покоев, любопытные носы то и дело оглядывались, задавали вопросы, но при виде угрюмого обладателя силы смерти тут же умолкали и не смели больше ничего выяснять. Совсем скоро поползут слухи, но это не имеет никакого значения.

Рассвет только начинал пробиваться сквозь мутные стёкла окон лазарета, окрашивая стены бледно-розовым и серым светом. Воздух был прохладным и влажным, с лёгким запахом трав и старого дерева, смешанным с едва уловимым ароматом лекарственных настоев и горечи недосыпа. Тишина в комнате была плотной, почти ощутимой, нарушаемой лишь редкими скрипами пола и тихим потрескиванием догорающего полена в печи.

В углу, за массивным деревянным столом, сидела медсестра. Её плечи слегка сгорбились, а руки устало сложились на коленях. Лицо бледное, глаза полузакрыты. Ночь оставила на ней отпечаток — тёмные круги под глазами, лёгкая дрожь в пальцах — по всей видимости, ждала сменщика после после ночного дежурства.

Несмотря на всё, в лазарете накрыло приятное чувство облегчения — за дверью уже начинался новый день, и вместе с ним приходила надежда на будущее, которое обязательно наступит.

Авен почти навис над столом, и медсестра вздрогнула, увидев знакомое лицо и едва живую девушку на его руках. Быстро помотав головой, мисс Стейн привычно заметалась, не зная, что делать.

— Клади её на кровать и срочно рассказывай, что произошло.

Авен заторможенно понял, что именно ему сказали, и пошёл к кровати. Рана на его собственной ладони всё ещё сочилась — хоть и не подкреплённая ритуалом, но жизненная энергия сквозь неё утекала. В глазах начало плыть.

— Великие боги, ты ещё!..

Ругань он уже не слышал. Всё самое страшное осталось позади, а значит... значит... зна...чит... отдохнуть...

Медсестра почти облегчённо выдохнула, когда из-за дверей показалась фигура Амона.

— Господин Эхнатон! Я надеюсь, Вы расскажете, что у вас там произошло сутра пораньше!

— Для начала позови лекаря, здесь точно понадобится исцеляющая магия. И поживее, пока ещё одного с того света доставать не пришлось.

Пару раз хлопнув глазами, мисс Стейн шустро куда-то убежала. Возможно, у лекаря в доме был тайный ход в Академию, похожий на пути, по которым передвигаются правители далёких государств, чтобы добираться до Тенебриса.

Вскоре лазарет наполнился людьми. В этот день учебные занятия отменили, и всех студентов, конечно же, интересовали причины. Пробившись через толпу сплетников, кучкующихся возле лазарета, Ганеша и Ада устроились на дальней кровати, внимательно наблюдая за действиями медиков. Амон ушёл, а Морена осталась, чтобы рассказать о произошедшем.

Рану Авена залечили быстро — оказалось, что для одарённого лекаря это не составляет никакого труда. В этот момент Ада поймала себя на мысли, что и сама могла бы помочь, если бы развивала эту свою способность. Может быть, ей стоит выпросить в качестве своего нового наставника какого-нибудь целителя?

Состояние Сары было, на удивление, удовлетворительным и стабильным. Лекарь объяснил, что жизнь из неё не ушла полностью, хотя не до конца понимал, как сама рана могла закрыться без врачебного вмешательства. Морена в ответ на это лишь пожала плечами, хотя наверняка знала точно, в чём дело.

Ганеша рисовал в тетради, и прогонять их из лазарета не стали, потому что никому не мешали.

Спустя несколько часов пришёл Сет. Одет он был не как обычно, а в самую настоящую военную форму, вооружённый до зубов и грязный — с самой ночи осматривал одно или несколько мест, на которые указали Сара и Эрос. По его напряжённому лицу было сложно сказать, как результаты, но понятно одно: для Кали точно всё кончено. Ада хотела спросить у него подробности, но сдержалась, когда увидела, как Сет садится на кровать Авена — молча, не касаясь, лишь задумчиво глядя на безмятежное спящее лицо. Считал ли Сет его глупцом или наоборот гордился? Уж ему точно уже доложили абсолютно обо всём, что произошло в том кабинете.

— Привет, Сет, — всё же решила поздороваться Ада.

— Привет, — даже не поворачиваясь, ответил он.

— Авен будет в порядке.

— Я знаю.

На разговор Сет был явно не настроен, и Ада предпочла не допытываться. Тихонько залезла под руку Ганеше, без спроса стала листать его тетрадь.

— Ты так и не подобрал мне никаких эскизов?

— Подобрал... просто как-то совсем не до этого было. Но можешь посмотреть сейчас.

Ганеша не выглядел ни расстроенным, ни озабоченным. Он давно понял, как всё обернётся, и просто принял это.

— Что думаешь насчёт задержания Кали?

— Она получила по заслугам, но мне будет её не хватать. Ко мне мама относилась совсем не так, как к Саре... Думаю, она правда любит меня. И хотя мы всегда общались не так много, не имели близких отношений, у меня нет совсем уж плохих воспоминаний о маме. Но её казнят.

— Думаешь? Ни Шалтиэля, ни Морену не казнили.

— Да, казнят, — не выражающим ничего голосом присоединилась к их разговору Морена. — Потому что её поступки не идут в сравнение даже с нашим. Она создала целый культ, который приносил в жертву людей, убила одного принца, покушалась на второго и на собственную дочь, то есть третью принцессу. К тому же, официально она не правительница, а лишь жена правителя. Не думаю, что Шива будет её отстаивать. Если она его и околдовала, то сейчас чары точно уже ослабли, они ведь давно в разлуке.

Лишь её глаза выражали всю ту тяжесть, с которой Морене дались эти слова. Они с Кали и вправду были близкими подругами, прошедшими друг с другом много испытаний: учёба в Академии, замужество, приговор Морены... и вся эта ведьминская дрянь.

— Как думаешь, насколько быстро организуют суд? — спросил Ганеша.

— Полагаю, Шиве уже обо всём доложили, так что едва ли подготовка займёт больше нескольких дней. А Караниш ждут большие перемены. Зная твоего отца, он сам уступит трон, но вряд ли это спасёт его семью от скорого уничтожения...

— В общем, мы с Сарой в любом случае теперь безродные?

— Сара выйдет замуж за члена семьи Эхнатон.

— Ясно...

Ада похлопала Ганешу по спине и улыбнулась:

— Зато ты сможешь заниматься любимым делом! Ведь необязательно возвращаться в Караниш. Ты можешь путешествовать по миру! Тату мастеров так мало, и у тебя везде не будет отбоя от клиентов. Ты знаешь несколько языков... Точно не пропадёшь!

Она плохо умела поддерживать, но всегда говорила только то, во что искренне верила. И Ганеша улыбнулся, бросив взгляд на свои рисунки.

— Думаешь, я смогу найти признание?

— Я тоже так считаю, — сказала Морена. — Ты действительно талантлив. А если нужна помощь с деньгами или чем-либо ещё, я готова тебе её оказать.

Признавшись Амону, от удушающего чувства Морена избавиться не смогла. Считала, что и её вина есть в том, какая участь постигнет Кали, хотя в глубине души прекрасно понимала, что в первую очередь госпожа Агнихотри сама написала свою судьбу. Но, может быть, если она поможет её детям устроиться в жизни, подруга хотя бы после смерти сможет её простить?

— Вот видишь! — широко улыбнулась Ада, пихнув Ганешу локтём. — А ещё сегодня ведь отменили занятия, у нас целая куча времени! Показывай давай эскизы. Выберем самый классный и ты меня разукрасишь!

— Но таких сложных, какие тебе понравились, я ещё никогда не делал...

— Верь в себя, Ганеша. Я вот в тебя верю. Неужели ты подвергаешь сомнению работу человека, которому верю я?!

Он тихо рассмеялся:

— Не уверен, что понял, что ты сказала, но хорошо. Правда, думаю, из лазарета нас выгонят...

— Наоборот, это самое подходящее место, — сказала Морена. — Здесь всё регулярно протирают спиртом, проветривают. Поэтому не переживайте, я договорюсь. Никто вас не потревожит.

— Спасибо, тётя Мари, — улыбнулся Ганеша.

Она замерла, удивлённая таким обращением к себе. Ганеша тут же смутился, опустив глаза и пробормотал:

— Извините, я... это случайно...

— Можешь звать меня Мари.