Глава 43
ЛИСА.
Я просыпаюсь посреди своей кровати с опухшими глазами и саднящим горлом и смотрю в потолок.
«Чонгук», — думаю я, и мои глаза закрываются от облегчения. — «Его зовут Чонгук».
Я не забыла.
Я думаю о том, как его волосы вьются на затылке. О том, как ощущается его смех, когда он прижимается к моей спине, его рука, переброшенная через моё бедро.
Слёзы выскальзывают из уголков моих глаз.
«Помни», — шепчет где-то в глубине моего сознания уговаривающий голос. — «Помни и жди».
Я выбираюсь из кровати и шаркаю вниз по лестнице. Подбираю брошенный на пол компас и кладу его на каминную полку. Потом завариваю себе чашку кофе, и жду.
Я сижу у окна, смотрю на воду и жду.
Я смотрю, как солнце движется по небу, и жду.
Я смотрю, как появляются звёзды, и жду.
Я проваливаюсь в тревожный сон на диване. Во сне я жду.
Чонгук не приходит, но я жду.
Завтра наступает и проходит. Потом — следующий день. И следующий…
Я ставлю свечу на окно и помню.
Я помню, и жду.
***
— Мы собираемся оставить ёлки, как обычно, до конца января?
Саша обращается со мной как с ребёнком с самого праздника, без сомнения считывая меланхолию, которую я ношу на себе, как шарф, который так и не сняла. Рождество пришло и ушло, а Чонгук так и не вернулся.
Я раскисла. Я это знаю.
Трудно не раскиснуть.
Поэтому я позволяю себе чувствовать то, что чувствую, бродя по «Вороньему гнезду» и думая о Чонгуке. Я перебираю свои воспоминания, отмечая каждое, проверяя, не забылось ли что-нибудь. Каток. Ёлочная ферма. Комната, где стоит его любимое кресло, и моя спальня. Моя кухня. Его чайная кружка.
Всё на месте. Каждая трещинка и щёлочка, которые Чонгук собой заполнил. Может быть, это был его последний подарок мне. Немного магии, чтобы удержать его здесь.
Что бы это ни было, я благодарна за то, что мне не пришлось забыть хрипотцу его смеха или то, как неохотно его губы всегда складывались в улыбку. Будто даже спустя сто лет он всё ещё не был уверен, как это делается.
— Лиса, — осторожно говорит Саша. — Ты в порядке?
Вопрос на миллион долларов.
— Да и да, — отвечаю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Украшения останутся до конца месяца, и я… я в порядке.
«В порядке» — вполне подходящие слова для того, что со мной сейчас.
Саша хмурится, глядя на меня из-за края антикварного зеркала. Я вижу себя в позолоченной раме и морщусь. Волосы собраны в небрежный пучок прямо на макушке. Под глазами синяки от усталости. Плечи подняты от незнания что ответить, а шарф, который сделал для меня Чонгук, трижды обмотан вокруг шеи.
— Может быть, я слегка меньше, чем в порядке.
Она торжественно кивает.
— Я специально использовала зеркало. Тебе нужно было, как следует на себя посмотреть.
Я бросаю на неё не слишком довольный взгляд.
— Я так и поняла. Спасибо.
Саша юрко обходит зеркало, огибает прилавок и становится рядом со мной, пока я пытаюсь оттереть ценники с донышек пыльных бокалов. Мы забрали часть товара из соседнего антикварного магазина, который был вынужден закрыться, и они по непонятной причине налепили наклейки вообще на всё.
— Твоя грусть как-то связана с шарфом, который ты отказываешься снимать?
Я утыкаюсь подбородком в ткань. От неё всё ещё немного пахнет Чонгуком. Гвоздикой и морской солью.
Я скучаю по нему.
— Возможно.
Саша делает паузу, ожидая, что я продолжу. Я не продолжаю.
— Это имеет отношение к тому горячему парню, который был здесь с той горячей девушкой?
Я перестаю пытаться выместить своё горе на бокале.
— Ты это помнишь?
Лицо Саши морщится.
— Это было в прошлом месяце. Конечно, помню.
Да, но… я почему-то думала, что она не вспомнит. Чонгук говорил, что призраков не помнят. Что как только смертный его не видит, он тут же исчезает из его сознания. Интересно, что ещё…
Я резко обрываю мысль. Нет. Нет. Это ничего не значит. Чонгук ушёл, а я здесь.
Нет смысла разбирать тонкости магического мира, о котором мне всё равно никогда не узнать больше.
— Тот парень смотрел на тебя так, будто ты повесила луну на небо, — продолжает Саша. — И с тех пор я его здесь не видела.
Я киваю, поддевая край наклейки.
— Да. Было… у нас было кое-что, — нечто, что ощущалось как всё. Нечто, что, возможно, испортило меня для любых других «нечто» на всю оставшуюся жизнь. — Но это было временно, и мы оба это знали. Он… ушёл.
Я хихикаю. Звук подозрительно похож на всхлип. Саша смотрит на меня.
— Он вернётся?
Я качаю головой.
— Ох. Обидно, — Саша прислоняется бедром к прилавку рядом со мной. — Нам нужно напиться по этому поводу?
— Нет, — я улыбаюсь и прислоняю голову к её плечу. — Я справляюсь. Я просто… даю себе пространство, чтобы оплакать то, что могло бы быть, наверное.
— Справедливо, — говорит Саша. — Эй, если захочешь поговорить, я здесь, ладно? — она легко похлопывает меня по спине. — Обещаю больше не устраивать фокусы с зеркалом.
— Ценю тебя, — смеюсь я.
— Но ты и, правда, немного похожа на мисс Хэвишем, разгуливающую в этом шарфе.
Я закатываю глаза.
— Принято к сведению.
Саша тыкает большим пальцем через плечо.
— Пойду, наверстаю время с книгой, притворяясь, что пересчитываю инвентарь. Кричи, если понадоблюсь.
— По крайней мере, ты честна! — кричу я ей вслед.
Она машет рукой над головой.
— Ты всегда можешь ко мне присоединиться!
— Некоторые из нас всё ещё работают!
Я позволяю мыслям плыть, пока перебираю остальные бокалы. Шарф остаётся на шее, и время от времени я прижимаю к нему лицо. Может, я и мисс Хэвишем, но приятно чувствовать, будто у меня всё ещё есть частичка Чонгука.
Других материальных напоминаний у меня нет. Компас исчез с каминной полки утром после того, как Чонгук ушёл. Остались лишь маленькая белая коробочка, в которую я его завернула, и крошечные кусочки золотой бумаги между половицами.
Мне нравится думать, что теперь он с Чонгуком. Где бы тот ни был.
Колокольчик над дверью звякает — заходит новый посетитель.
— Я сейчас подойду! — кричу я.
— Осматривайтесь, если будут вопросы, дайте знать.
Дверь закрывается, и по неровному полу цокают каблуки. Тень падает на мои разномастные бокалы.
— Вообще-то я надеялась поговорить с хозяйкой, — говорит знакомый голос, поднимая взгляд, и моя сестра одаривает меня нерешительной улыбкой с другой стороны прилавка. — Если это возможно.
***
Я завариваю нам чай и нахожу два обеденных стула в одном из дальних углов, расставляя их так, чтобы мы могли поговорить у окна. Сегодня идёт снег, лёгкая метель по ту сторону стекла, от которой мне вспоминаются ленивые утра в постели. Руки Чонгука в моих волосах и его обнажённая кожа под моими губами.
Я моргаю и возвращаю внимание к сестре, помешивая чай слишком уж усердно. Ложка звякает о края кружки.
— Я удивлена, что ты пришла, — говорю я.
С тех пор как я вручила ей кружку, она не сказала ничего, кроме вялого «спасибо», и, хотя я не против дать ей время собраться с духом, я понятия не имею, что она здесь делает. Возможно, она ведёт разведку для моей матери, но это кажется слишком отчаянным шагом даже для Донны Манобан.
— Я тебя не ждала, — добавляю я, заставляя себя не шевелиться.
Ждать.
Саманта кивает, вглядываясь в чай, будто в нём скрыты тайны мироздания.
— Логично, учитывая то, как прошла наша последняя встреча.
Я натянуто улыбаюсь.
— Учитывая ещё и то, что ты месяцами не ответила ни на одно моё сообщение.
Она вздрагивает.
— Справедливо.
Я молчу. Если она ждёт извинений, она их не получит. Я ни о чём не жалею из того, что сказала в тот вечер на балу. Впервые за долгое время я была честной. Я была смелой. Чонгук показал мне, что я могу быть и такой, и такой — без извинений. Я не собираюсь перечёркивать всю эту работу, облегчая Саманте задачу. И хотя мне трудно не заполнить паузу заверениями, я стою на своём. Я сдуваю пар с кружки и жду.
— Знаешь, я всегда тебе завидовала, — наконец говорит Саманта.
Я едва не выплёвываю чай.
— Что?
Сухая улыбка украшает её губы.
— Правда, так трудно поверить?
— Да, — отвечаю я сразу, резко. — Ты… ты… — я ставлю кружку на подоконник. Руки трясутся слишком сильно, чтобы удерживать её. — Ты завидовала мне? Почему?
«Как?» — хочется спросить. — «Когда?»
Саманта всегда была собранной. Той, с кем меня сравнивала мать, и я неизменно оказывалась недостаточно хорошей.
Её улыбка становится печальной.
— Ты всегда могла быть именно тем, кем хотела, а у меня не было выбора, мне нужно было вписаться в рамки, которую для меня выбрали.
Я моргаю, ошеломлённая.
— Саманта, — мне приходится взять себя в руки. Я не знаю, злюсь ли я или поражена тем, что нас обеих так глубоко ранило одно и то же. Возможно, и то и другое. — Я всю жизнь пыталась вписаться. Казалось… казалось, что никто не хотел, чтобы я подошла.
Она кивает.
— Я понимаю это сейчас. Или, вернее, поняла после того, что ты сказала. Я думала, у тебя есть какой-то источник уверенности, до которого я так и не научилась добираться, и ты просто… делала, что хотела, посылая к чёрту последствия, — она ставит свою кружку рядом с моей, керамические ручки касаются друг друга. Они не из одного набора, но смотрятся удивительно гармонично.
Я долго на них смотрю.
— Когда ты решила уйти из юриспруденции и заняться этим местом, — продолжает Саманта, — я была в ярости. Мне казалось, что ты можешь делать всё, что захочешь, пока я застряла. Пока мне приходилось разгребать последствия твоих решений. Это нечестная реакция, и я сейчас разбираю её с терапевтом, но… по-моему, я никогда не задумывалась о том, что у тебя просто не было того же выбора.
— Им ты нравилась больше, — говорю я. — Ты им всегда нравилась больше.
— Думаю, мама боялась того, как быстро ты сошлась с тётей Матильдой, — говорит Саманта. — Думаю, маме было трудно тебя понять, и ей было больно, что Матильда сразу всё поняла. Я не оправдываю её, но, по-моему, она чувствовала, что потеряла тебя, так и не успев обрести.
— Я была ребёнком.
Саманта кивает.
— Знаю. То, как она с тобой обращалась, несправедливо. Наши родители тоже люди. Они совершают ошибки и делают плохой выбор. Но ты…
Она замолкает. Моё сердце глухо бьётся в груди.
— Но я?
— Ты была такой смелой, — продолжает Саманта шёпотом, глаза на мгновение поднимаются и снова опускаются. — Намного смелее меня. Всё, что мама на тебя обрушивала, ты, казалось, выдерживала. Ты не ломалась. Не вяла.
— Ломалась, — перебиваю я. — Мне было больно. Каждый раз.
Саманта кивает.
— Теперь я это вижу. Но ты ещё и прекрасно умела убеждать других, что с тобой всё в порядке. Я думала, у тебя есть то, чего нет у меня.
— Ага, — я смеюсь. — Комплекс угождения людям.
— А у меня, похоже, всё это время был комплекс неполноценности, — отвечает Саманта. Уголки её губ криво приподнимаются. — Думаю, с возрастом моё восхищение превратилось в раздражение. Я так долго тебе завидовала, что, кажется, забыла — мы вообще-то в одной лодке. Мы раньше были партнёрами, помнишь?
Слёзы жгут мне глаза.
— Да. Мы были партнёрами.
Мы рассказывали друг другу всё. Мы лежали по ночам под её одеялами, лицом к лицу на одной подушке, и перешёптывались обо всём, кем хотели бы стать. Мы были лучшими подругами.
Выражение лица Саманты смягчается.
— Я бы хотела вернуться к этому, если получится. Думаю… думаю, на это потребуется время — нам обеим. И я знаю, что должна тебе извинения. Но я хочу попробовать.
Я шмыгаю носом, украдкой пытаясь вытереть глаз краем шарфа. Но всё идёт насмарку, когда я чувствую крошечные вышитые буквы «J.K.» внизу.
Может, я и была ключом к тому, чтобы Чонгук смог двигаться дальше в своей загробной жизни, но, кажется, он стал тем толчком, который был нужен мне в этой. Он заставил меня увидеть себя иначе. Он сделал меня достаточно смелой, чтобы постоять за себя, и благодаря этому Саманта тоже увидела меня в новом свете.
Словно Чонгук дотянулся выше моей головы и вкрутил ту перегоревшую лампочку в подсобке. Я смотрю на всё под углом, которого раньше не замечала. Свет во всех тёмных углах, освещающий забытые вещи.
— Я тоже хочу попробовать, — говорю я Саманте.
Я рискую. Протягиваю к ней руку. Когда она вкладывает свою ладонь в мою, что-то в груди выравнивается, сдвигается и становится на место. Я выдыхаю и улыбаюсь, впервые по-настоящему за несколько недель.
— Мне бы этого очень хотелось.