Глава 42
ЛИСА.
За три дня до Рождества я делаю вид, что справляюсь, пока действительно не начну справляться.
Я сказала Чонгуку, что со мной всё будет хорошо, потому что не хочу, чтобы он волновался. Я хочу, чтобы он ушёл в свою загробную жизнь без колебаний. Он этого заслуживает.
Но правда в том, что прощание разобьёт меня вдребезги. Не имеет значения, что он говорит, будто я не буду помнить его, когда он уйдёт. Моё сердце будет помнить. Я это знаю.
Чонгук ничего не говорит о моей наигранной бодрости, вместо этого он каждый раз целует меня с безумной страстью, стоит мне предложить очередное праздничное занятие. Я спрашиваю, не хочет ли он лепить пряничные домики, и он прижимает мои бёдра к кухонному столу. Я спрашиваю, не хочет ли он пойти кататься на коньках, и мы пятнадцать минут целуемся в моей машине.
Я ловлю его на том, что он напевает рождественскую песню, и улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.
— Что? — спрашивает он.
— Ты поёшь.
— Я не пою.
— Ты поёшь рождественскую песню.
— Я не пою.
— Значит, Рождество тебе всё-таки нравится. Даже после всего этого бурчания и ворчания.
— Или, возможно, — он щёлкает пальцами, и над лампой у меня над головой медленно вырастает веточка омелы, — ты на меня влияешь.
Мы не ведём себя так, будто над нами навис дедлайн. Мы просто два человека, наслаждающиеся праздничным сезоном и изо всех сил старающиеся не замечать последние песчинки в наших песочных часах. Я не хочу, чтобы мои последние мгновения с Чонгуком прошли в ожидании. Я не хочу предвкушать прощание.
Именно поэтому мы и оказываемся празднующими Рождество раньше срока — растянувшись на полу моей гостиной, с кучей пледов перед камином и таким количеством китайской еды, которой хватило бы накормить небольшую армию. Я знаю, что не должна буду ничего помнить, но всё равно изучаю его внимательно, словно если постараюсь достаточно сильно — смогу запомнить. Как он выглядит сейчас — сидит, закинув ногу на ногу, в сиянии огоньков, с коробкой лапши ло-мейн на коленях и бумажной короной, съехавшей набок.
— У тебя такие интересные традиции, — говорит он с кривоватой улыбкой, накалывая на вилку кусочек брокколи и отправляя его в рот.
— Ты ожидал изысканных серебряных приборов? Может, пару подсвечников?
Он качает головой.
— Я ожидал хотя бы тарелки в форме сахарных фей.
Я приподнимаюсь с живым интересом.
— Ты где-то такие видел?
Он закатывает глаза. Я тыкаю в него вилкой.
— Вот она, та самая легендарная праздничная восторженность.
— Сложно сохранить праздничный блеск, когда в сотый раз слышишь «Крабы на Рождество».
Я ахаю.
— Забери свои слова назад. Это традиция Мэриленда.
— Это позор Мэриленда.
Я зажимаю рот рукой и смеюсь так сильно, что заваливаюсь назад.
Чонгук отставляет коробочку и с ухмылкой переползает надо мной, устраиваясь между моими бёдрами, край его бумажной короны сползает на лоб. Моё сердце болезненно сжимается, будто ключ поворачивается в заржавевшем замке.
— Ты такая красивая, — говорит он. — Я говорил тебе это недостаточно часто.
Самое близкое, к чему мы подошли к признанию неизбежного за последние дни, и за глазами жжёт давление.
— Ты говорил, — уверяю я, голос понизился.
Ну конечно, мне пришлось влюбиться в призрака. Я всегда больше всего любила сломанные и забытые вещи.
— Я купил тебе подарок, — говорит он тихо. — Хочешь посмотреть?
Я хихикаю.
— Почему это звучит так, будто ты собираешься расстегнуть штаны?
— Я не об этом, — он делает паузу. — Хотя… полезно знать. На потом.
Жар медленно разгорается у меня внизу живота.
— Потом, — повторяю я.
Я постоянно ловлю себя на горько-сладких обрывках того, что могло бы быть. Может, где-то в альтернативной вселенной другая Лиса и другой Чонгук сидят у камина без ультиматумов над головой. Может, они счастливы.
Чонгук отстраняется и устраивается на пледах, его взгляд становится серьёзным.
Вспышка тепла, короткий дождь магических искр, и у меня на коленях появляется коробка. Она завернута небрежно, крафтовая бумага, скреплённая скотчем, неровные края, и моё сердце снова болезненно ёкает. Я представляю, как Чонгук заворачивал её сам. Без магии. Просто он.
Я осторожно поддеваю скотч и разворачиваю бумагу.
— Там не что-то такое уж и грандиозное, — заранее говорит он. — Не хочу, чтобы ты слишком радовалась.
— Поздно, — напеваю я. — Мои ожидания уже вышли из-под контроля.
— Без давления, — бормочет он, поднимая руку и грубо почесывая затылок.
Я смеюсь, когда, наконец, разворачиваю бумагу.
Это старый ящик для снастей. Тёмно-синий, выцветший. Потёртости там, где его брали и ставили, вероятно, сотни раз. Я прикладываю свои пальцы к отпечаткам, те совпадают, и улыбаюсь.
— Думаю, с океаном я уже наобщалась, — говорю я, постукивая пальцами по ручке. — Но он прекрасен. Спасибо.Я, может быть, буду хранить в нём специи на кухне. Или украшения наверху.
Он закатывает глаза и тянется к маленькой защёлке спереди металлической коробки.
— Это просто футляр для подарка, чудовище. У меня не было нормальных коробок.
Давно я никому ничего не дарил.
Чонгук отщёлкивает замок и поднимает крышку.
Внутри аккуратно сложенный отрез ткани, из того же материала, что и его варежки, которые до сих пор запихнуты в карманы моего розового плаща у двери. Я провожу ладонью по мягкой поверхности.
— Шарф, — объясняет он. — Тот магазин, о котором я тебе говорил. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом? Там продавали и шарфы тоже. Я, эм… нашёл его у себя в квартире. Подумал, тебе понравится комплект.
Я вынимаю его из коробки. Ткань плотная и уютная, не изношенная временем, как варежки. Цвет тоже чуть ярче, словно пряжу купили совсем недавно. Я провожу пальцами по неровным рядам вязки.
— Я думала, ты говорил, что это был тысяча девятьсот семьдесят шестой.
— Что?
— Ты говорил, что купил варежки в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.
— А. Ну… — он тяжело сглатывает. — Значит, шарф купил тогда же и просто потерял.
Я аккуратно обматываю шарф вокруг шеи. В самом низу вышиты инициалы. J. K. Мне нравится, что, даже настаивая на том, чтобы солгать мне, откуда шарф, он всё равно достаточно эгоистичен, чтобы хотеть, чтобы я носила с собой частичку его.
— Спасибо, — шепчу я. — Мне он очень нравится.
— Не обязательно, чтобы он тебе нравился.
— А мне он нравится. Правда нравится, — повторяю я.
— Теперь он мой. Перестань критиковать мой шарф.
Он опускает подбородок, пряча улыбку, а я наклоняюсь в сторону, вытаскивая из-под ёлки аккуратно упакованный свёрток. Протягиваю ему, тут же сцепив руки под подбородком. Я жужжала от предвкушения своего подарка с тех пор, как нашла его два утра назад в магазине, с нетерпением ожидая его реакции.
Он смотрит на свёрток у себя в руках, нахмурив брови.
— Ты купила мне подарок?
— Конечно, купила. Это же Рождество, — я провожу рукой по своему шарфу. — Ты купил мне подарок.
Его длинные пальцы скользят по красивой золотой бумаге.
— Мне никто не дарил подарков… — он наклоняет голову набок, — …очень давно.
— Поэтому ты так ненавидишь рождественское радио? — говорю я, после паузы.
Он фыркает от смеха.
— Нет. Я ненавижу рождественское радио, потому что терпеть не могу песню про рождественские туфли, — он вздрагивает, потом бормочет себе под нос: — Кто вообще пишет такие депрессивные песни? Никогда не пойму.
— Забей на эту чёртову песню, — смеюсь я. — И открой свой подарок.
Чонгук улыбается мне и разрывает упаковку, как безумец, золотая бумага сыплется на мой деревянный пол, как крошечные упавшие звёзды. Это напоминает мне его магию — то, как она искрится и светится, и разгорается ярче каждый раз, когда я смеюсь.
Я прикусываю нижнюю губу и пристально смотрю на коробку в его руках. Во мне есть часть, которая хочет выбросить её в окно и продолжать жить в этом лоскутном одеяле отрицания, которым мы себя укутали. Но я знаю, что будет дальше. Я поняла это сразу, как увидела его подарок в магазине.
Наш конец неизбежен.
Я не могу продолжать притворяться.
Как бы мне ни хотелось.
Чонгук открывает маленькую белую коробку и замирает.
— Лиса, — выдыхает он.
Я наклоняюсь вперёд, чтобы увидеть компас, уютно устроившийся в центре коробки.
— Я нашла его в подсобке. Ты можешь в это поверить? Он был под старым ящиком из-под варенья. Всё это время он был там, — я смеюсь, но звук выходит фальшивый. Пустой.
— Я не могу быть уверена, но думаю, что он твой. А если и нет, то это очень хорошая копия. Он даже не работает. Прямо как ты говорил. Помнишь?
Он не отрывает взгляда от компаса.
— Да. Помню.
Он его узнал. Я знаю это. Осознание пускает мурашки по моим рукам, горло сжимается. Пульс срывается в двойной темп, и те часы, что тяжело висят у меня над головой, начинают отбивать время.
«Наше время вышло», — думаю я с грустью. — «Я больше не могу удерживать его».
— Он всегда указывает только в одном направлении. Разве это не… — я провожу зубами по нижней губе, отчаянно стараясь не заплакать.
Это то, чего я хотела. То, на что надеялась. Так почему же это так чертовски больно?
— Разве это не смешно? — спрашиваю я, и голос дрожит.
Чонгук легко поворачивает компас туда-сюда, наблюдая за стрелкой. Когда он был у меня в руках, он всегда указывал мне в грудь. Не имело значения, с какой стороны я стояла, он всегда показывал одно и то же направление. Но теперь, когда компас держит Чонгук, он указывает…
— На тебя, — говорит он тихо. Голубые глаза поднимаются и встречаются с моими. Печальная, понимающая улыбка трогает уголок его рта. — Он указывает прямо на тебя.
— Ох. Это не может быть…
— Этот компас мой, — мягко перебивает меня Чонгук. — Ты была права. Во всём ты была права. Ты — ключ к тому, чтобы я смог двигаться дальше, как ты и думала. Ты и твоя лавка.
Моё выражение лица меняется.
— Я так рада, — говорю я, и голос будто ломается.Чонгук ругается и сокращает расстояние между нами, его лоб упирается мне в плечо.
— Не плачь.
— Не плачу, — говорю я, абсолютно точно плача. Беззвучные слёзы катятся по щекам.
Я шмыгаю носом и провожу тыльной стороной ладони под ним.
— Я так счастлива, что смогла дать тебе это. Лучший рождественский подарок на свете, правда?
Чонгук фыркает. Но в этом нет юмора. Только раздражение. Смирение.
— Да. Был бы, если бы я не нашёл его первым.
Я качаю головой.
— Я не понимаю.
Он качает головой из стороны в сторону у меня на плече.
— Это я поставил ящик с вареньем поверх компаса. Я не хотел его видеть. Не хотел к нему прикасаться. Я знал, что, если сделаю это, он, возможно, перенесёт меня. Я думал, если буду его игнорировать, мы сможем продолжать жить как раньше. Я не думал, что ты тоже его найдёшь, — на выдохе его глаза закрываются, челюсть напрягается. — Надо было выбросить эту чёртову штуку в океан.
— Думаю, я всё равно бы его нашла, — шепчу я.
— Да. Я тоже так думаю, — он едва заметно дёргает головой в сторону, словно отвечает «нет» какому-то голосу, которого я не слышу. — Я не хочу уходить.
— Чонгук.
Его рука тянется к моей. Он переплетает наши пальцы, и золотые искры начинают танцевать на его костяшках, опускаясь, как поцелуи, на тыльную сторону моей ладони.
— Я не хочу уходить, — повторяет он.
— Твоя магия, — шепчу я.
Он кивает.
— Да. Она зовёт меня назад.
— Назад куда?
— Я не знаю.
Я пристально смотрю на компас, брошенный на пол, и слёзы снова наполняют глаза. Я так долго старалась не думать о том, что Чонгук уйдёт, что теперь, когда это происходит, я не знаю, что с собой делать.
— Сколько у нас осталось времени?
Ярко-голубые глаза распахиваются, взгляд в них почти умоляющий.
— Я не знаю, — он сглатывает, напряжение прорезает черты лица. — Немного.
Я киваю и говорю себе быть храброй. Я знала, что это случится.
Так было всегда.
Но от этого не легче. Если уж на то пошло, я только сделала хуже. Я растянула своё горе, как резинку, и теперь в самом его центре дрожит напряжение. Когда она лопнет, от меня останутся кусочки. Прямо как от золотой бумаги на полу.
— Всё хорошо, — шепчу я, одна слеза соскальзывает по щеке. Я быстро вытираю её и пытаюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо.
— Я не хочу уходить, — говорит он снова, и у меня разрывается сердце, наружу выливается странная смесь вины, грусти и нежности.
Мне кажется, будто я снова под волнами, отчаянно рвусь к свету у поверхности.
— Нет, Чонгук. Это хорошо. Это то, чего ты ждал, — я всхлипываю. Падает ещё одна слеза, и он качает головой, тянется, чтобы стереть её. Я прижимаю лицо к его ладони.
— Я так счастлива, что могу быть с тобой в… в конце, — я резко втягиваю воздух. — Так и должно быть.
— Так не чувствуется, — его глаза вспыхивают, вокруг его тела снова происходит яростный рывок. Его магия — верёвка, тянущая его в сторону, противоположную мне. — Я не знаю, как с тобой попрощаться. Мне нужно больше времени.
Я качаю головой, печально улыбаясь.
— Это всё, что у нас есть.
— Нет. Нет, мне нужно больше.
— Мы не можем.
— Лиса, — умоляет он.
Притягивает меня к себе, обвивает меня руками. Он прижимает меня к себе яростно. Словно силой воли может заякориться здесь, со мной.
— Лиса, я никогда… — он сглатывает, всё его тело дрожит под напором магии. — Я буду думать о тебе каждый день. Каждое мгновение. Это всегда будешь только ты.
Я закрываю глаза.
— Пожалуйста, не прощайся со мной, — шепчу я, мои губы у его щеки, голос рассыпается на куски.
Одна слеза догоняет другую. Потом ещё и ещё, пока я тихо плачу, уткнувшись в его кожу. Руки Чонгука сжимают меня сильнее. Его большое тело содрогается рядом со мной. Он так отчаянно сопротивляется зову своей магии, чтобы остаться ещё хоть на мгновение, что его трясёт от напряжения.
Я люблю его от этого ещё больше. Этот упрямый, невозможный мужчина.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — хрипло спрашивает он.
Я отстраняюсь, чтобы взять его лицо в ладони. Я веду пальцами по его бровям. По тонкому белому шраму. По скулам и сильной линии челюсти. Я стараюсь как следует рассмотреть его в последний раз.
Я буду помнить его. Буду.
— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, — выговариваю я сквозь слёзы. — И сказал, что увидишь меня завтра. Как в ту первую ночь.
Его нос касается моего. Губы задевают уголок моего рта.
С одной стороны, потом с другой. Так нежно, так нежно.
— Лиса, — говорит он, его губы двигаются у моих. — Я увижу тебя завтра.
Его голос сбивается на последнем слове, и я киваю, всхлипывая, крепко зажмуриваясь. Я не хочу видеть, как он уходит. Единственное, чего я хочу, — его губы на моих и моё тело, прижатое к нему. Я подаюсь вперёд, и он целует меня — медленно, сладко и так искренне, что из меня вырывается ещё один всхлип. Я сжимаю его волосы в кулаках и держусь, пока могу.
Пока не рассыпается дождь золотых искр и болезненный шёпот моего имени.
Пока я не остаюсь сидеть одна на полу перед своим камином. Я держу глаза закрытыми и подтягиваю колени к груди.
— Не забывай, — говорю я пустой комнате, утыкаясь лбом в колени.
Я вывожу его имя на ткани своей пижамы. Повторяю его снова и снова.
«Чонгук».
«Чонгук».
«Ты любишь его. И, кажется, он тоже мог бы полюбить тебя».
«Ещё немного времени, и, думаю, он мог бы любить тебя вечно».
— Не забывай, — повторяю я.
— Пожалуйста, пожалуйста. Не забывай.