Глава 35
ЛИСА.
Я царапаю ногтями шею Чонгука, и он вздрагивает. Где-то по другую сторону комнаты звенят украшения на моей ёлке. Я выглядываю из-за его плеча и смотрю на огоньки, переплетённые по каминной полке. Они мигают, набирая яркость, а затем снова тускнеют. Я сдвигаю руку на шею Чонгука, чтобы чувствовать тяжёлые, сильные удары его пульса. И с маленькой вспышкой гордости понимаю, что огоньки гирлянды светятся и гаснут в такт его сердцебиению.
Я улыбаюсь.
Жаль, что у меня нет магии. Уверена, тогда вся комната плясала бы в сиянии моих отреставрированных лампочек.
Чонгук отстраняется, быстро целует меня в переносицу.
— У тебя сегодня бал.
Я покачиваюсь на месте.
— Да. Мне стоило сказать тебе вчера, но я была…
«Раздражена. Взвинчена. Смущена собственным раздражением и тем, почему часть вины, которую я тащила почти десятилетие, вдруг начала таять, превращаясь в злость».
— Я была отвлечена.
— Это бал твоей матери, верно?
— Формально — всей семьи, но это всегда была жемчужина её светского календаря. Она любит устраивать из этого событие.
— Не сомневаюсь, — говорит он. Чонгук изучает моё лицо. Я позволяю, уговаривая себя не прятаться в ракушку. В уголках его глаз появляются морщинки, но улыбка так и не добирается до губ. — Давай поговорим о прошлой ночи.
— О чём именно?
Он убирает руку из-под моей юбки и вместо этого прижимает ладонь к стене рядом со мной, врываясь в моё пространство. Словно меня накрыли одеялом в форме Чонгука, пахнущим гвоздикой и фланелью.
— О твоём прошлом, — говорит он. — Об этом воспоминании и о твоей уверенности, будто ты каким-то образом устроила великое предательство, заслуживающее того обращения, которое ты получила.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.
Суровое выражение лица Чонгука смягчается, становится добрым. Он подцепляет прядь волос, которая, должно быть, выскользнула во время нашего яростного поцелуя, и заправляет её мне за ухо. Я закрываю глаза и опускаю лоб к его подбородку, позволяя себе этот единственный момент, мечтая растянуть его, как ириску.
— Я не хочу, чтобы ты что-то говорила, — говорит он хрипло. Как галька шуршит на берегу. — Если не хочешь. Зато у меня есть кое-что, что я хотел бы сказать.
Я фыркаю.
— Ну конечно.
Он легко хлопает меня по изгибу ягодиц в предупреждении, и из меня вырывается мягкий выдох.
— Когда я встретил тебя в первый раз, — медленно говорит он, его губы касаются моего лба, — я подумал, что ты невыносима.
У меня вырывается удивлённый смех.
— Это мотивационная речь или…
— Тшш. Я ещё не закончил.
— О, прекрасно. С нетерпением жду продолжения.
— Я счёл тебя наивной, капризной и чересчур жизнерадостной.
Я утыкаюсь лицом в его плечо и смеюсь, покачивая головой из стороны в сторону. Только Чонгук способен произнести такую фразу с такой ласковой досадой, что в груди вспыхивает фейерверк. Его большая ладонь ложится у основания моего позвоночника.
— А потом я стал проводить с тобой больше времени…
— Преследуя меня, — поправляю я.
— …и понял, что ты выбираешь быть такой.
Я отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо, и улыбаюсь.
— Это, пожалуй, худшая речь о поддержке в моей жизни.
Его взгляд смягчается, в глубокой синеве отражаются гирлянды. Звёзды в океане. Он никогда ещё не выглядел настолько эфемерным.
— Ты выбираешь, Лиса. Каждое утро. Ты просыпаешься, надеваешь один из своих ярких свитеров и идёшь по извилистой улице, улыбаясь каждому встречному. Ты выбираешь быть там, где можешь чтить память своей тёти. Где ты делаешь работу, которая кажется важной и правильной. Ты сделала этот выбор. И, несмотря на разочарования, которые жизнь тебе подкинула…
Тыльная сторона его ладони скользит по тонкой бретельке на моём плече. Вниз — по изгибу ключиц. Через неглубокую ложбинку между грудями. Он легко касается центра моей груди.
— Несмотря на разочарование, боль и разбитое сердце, ты выбираешь быть вот такой — причудливой и яркой.
Я медленно, дрожа, выдыхаю. Я так хочу ему поверить, но годы, проведённые в попытках подогнать себя под чужие рамки, заставляют меня колебаться на грани сомнений. Мне проще думать, что я чем-то заслужила враждебность матери, потому что альтернатива сокрушительна.
Быть таким разочарованием — просто так? Потому что моя мать намертво держится за старую вражду, начавшуюся ещё до моего рождения?
Её яд легче вынести, если я чем-то его заслужила.
Чонгук это видит. Я знаю, что видит. Уголки его губ поднимаются в печальной, понимающей улыбке.
— Ты не злодей в своей истории, — он отталкивается от стены и возится с манжетой. — И на бал ты пойдёшь не одна.
— Нет?
— Честно говоря, я оскорблён, что не получил приглашение.
— Ты не похож на человека для мероприятий с чёрным галстуком.
— Теперь я оскорблён ещё больше. Я отлично выгляжу в костюме, между прочим.
— Дресс-код — смокинги.
— Господь бог и все святые, — бормочет он. — Ладно.
— Будут рождественские гимны. Светские разговоры. Я хотела тебя уберечь.
Он закатывает глаза.
— Я уже мёртв, Лиса. Один вечер светского общения — не такое уж неудобство.
— Тебе нравятся шутки про смерть.
— Это не шутка, — уголок его рта приподнимается. — Я смертельно серьёзен.
Я стону и прислоняюсь головой к его груди, пока он смеётся — глухо, хрипло, я прижимаюсь к нему. Его руки обнимают меня и сжимают, смех стихает, превращаясь в довольный звук, когда мои ладони скользят по сильным мышцам его спины.
— Спроси меня.
Я утыкаюсь носом в его рубашку. Просить о том, чего я хочу, всё ещё так сложно. Как пользоваться мышцей, которую потянули, или опираться на больное колено.
— Хочешь пойти со мной на бал моей матери? Там будет изысканное шампанское, слишком маленькие закуски и неловкие танцы. Будет ужасно.
— Да, Лиса, — говорит он с оттенком озорства, его губы касаются моего виска.
Его тело напрягается и расслабляется, горячая вспышка магии приподнимает край моей юбки. Его рубашка вдруг становится накрахмаленной, бабочка упирается мне в нос. Я откидываюсь, чтобы рассмотреть его целиком — в официальном наряде.
— Конечно, я пойду, — его глаза выдают веселье, пока он поправляет запонки. Два маленьких круглых кусочка морского стекла, в тон его глазам. У меня пересыхает во рту. — Как мило с твоей стороны пригласить меня.
ЧОНГУК.
Я не сказал Лисе о компасе.
Я собирался рассказать ей сегодня вечером, но потом она открыла дверь, одетая в тёмно-фиолетовое платье, выглядя одновременно разрушительной надеждой и болью, и я не смог.
«Ты будешь не единственной, кто понесёт последствия».
Последствия. Временные линии. Воспоминания и тайны, и магия, вышедшая из-под контроля. Всё меняется. Мне бы следовало вцепиться в эту возможность обеими руками, рваться прочь, куда угодно, лишь бы не здесь.
Но вместо этого я иду по аккуратно вымощенной кирпичной дорожке к слабо подсвеченному особняку в колониальном стиле, из распахнутых дверей которого льётся рождественская музыка. Сегодня я решил быть эгоистом. Я позволяю себе этот вечер с Лисой. Я не буду думать о последствиях, тяжёлым грузом нависающих надо мной. Сегодня я хочу притвориться. Я хочу быть с ней.
Шины машины хрустят по гравийной подъездной дороге, каблуки Лисы цокают по дорожке.
— Ты мог бы идти рядом со мной, знаешь ли, — говорит она через плечо, бросая на меня понимающий взгляд.
Заметная перемена по сравнению с хмурым выражением, которое держалось на её лице всю дорогу сюда, когда её плечи всё сильнее и сильнее напрягались, пока она не стала похожа на что-то высеченное из камня.
Я с одобрением веду взглядом по изгибу её бёдер.
— Мне нравится вид отсюда.
Она смеётся, а потом тянется назад, обвивает пальцами моё запястье и тянет. Мы достаточно близко к воде, чтобы лёгкий ветерок приподнимал край её пальто, обёрнутого вокруг неё, словно броня цвета сахарной ваты. Она настояла припарковаться у маленькой церкви вниз по улице, пошутив про быстрый побег, вместо того чтобы ждать парковщика. Но потом её челюсть сжалась, в глазах появилось стеклянное, отстранённое выражение, и я не думаю, что это была шутка. Остаток дороги мы ехали молча.
Я шагаю рядом с ней, держа руку у основания её позвоночника.
— Всё в порядке? — спрашиваю я.
Она, молча, кивает, глядя на свои ноги, поднимаясь по широким ступеням крыльца. Натянуто улыбается одному из встречающих у двери, затем отходит в сторону. Скрещивает руки на груди и смотрит на тёмные угодья поместья.
Пирс уходит в воду, на сваях намотаны гирлянды, покачивающиеся вместе с приливом. Плакучие ивы лениво склоняются вокруг светящегося белого шатра, обслуживающий персонал снуёт туда-сюда с подносами, балансирующими на поднятых ладонях. Мужчина, одетый как элитный Санта, курит за невысоким забором, а два оленя в костюмах поправляют свои наряды.
Нелепо. Всё.
— Мне просто нужна минута, — говорит мне Лиса, переминаясь в своих убийственно выглядящих туфлях. Изо рта у неё вырывается облачко белого пара. — Ещё секунда, и я буду готова.
Я хочу сграбастать её в объятия и исчезнуть на садовой дорожке, оставив лишь звёзды и бутылку шампанского. Если она хочет быстрого побега, у меня есть больше чем пара идей.
— Я никуда не спешу, — легко говорю я, засовывая руки в карманы. Я не привык к парадной одежде. Кажется, не надевал ничего сложнее дождевика уже почти три десятилетия. — Трать столько времени, сколько нужно.
Пожилая женщина в белой меховой накидке бросает на нас любопытный взгляд, проходя мимо. Я собираю всю свою призрачную энергию и сверлю её взглядом, пока она не бледнеет и не спешит внутрь особняка.
Лиса встряхивает руками, бормоча что-то себе под нос. Я улавливаю несколько фраз — «всё будет хорошо», и «всего одна ночь», и «не одна в этот раз».
У меня холодеет внутри. Сейчас она не одна, но, скорее всего, будет одна в следующий раз. И после. И ещё после, пока вместо меня не появится другой мужчина. Кто-то ещё, кто будет держать её за руку, и целовать, прижимая к стене её маленького, захламлённого дома. Кто-то, кто будет держать карманы полными леденцов — на всякий случай.
От этой мысли меня накрывает едва сдерживаемая паника — представить кого-то другого на всех тех местах, куда Лиса позволила войти мне.
Всё, чего я когда-либо хотел, — двигаться вперёд, а теперь я колеблюсь. Не уверен, и сомневаюсь. Я ненавижу мысль оставить Лису здесь одну почти так же сильно, как ненавижу мысль провести в этом месте ещё хоть немного времени. Возможно, даже сильнее.
За нами входит ещё одна пара, и Лиса натягивает на лицо фальшивую улыбку. Это я ненавижу больше всего.
— Лиса, — я наклоняюсь ближе, так что почти всё её тело закрыто моим, её большие карие глаза моргают, глядя на меня, будто я — её спасательный круг. — Послушай меня.
Я переплетаю наши пальцы и ободряюще сжимаю её руку.
— Мы сейчас пройдём внутрь, — говорю я тихо, помня о сопровождающих за нами и о непрерывном потоке гостей, входящих и выходящих из особняка. — Мы будем пить дорогое шампанское. Съедим пару крошечных закусок. А потом будем танцевать.
В её глазах вспыхивает интерес.
— Ты будешь танцевать со мной?
Это чувство, словно воздушный шар в груди, возвращается, и я сжимаю её пальцы сильнее.
— Да. Я буду танцевать с тобой. И шептать тебе на ухо непристойности, и выносить категоричные суждения о людях вокруг нас.
Она улыбается.
— И ты не оставишь меня одну? Ни на секунду?
Я качаю головой. Сердце ноет от боли.
— Не оставлю. Обещаю. Если только ты сама этого не захочешь. Мы пройдем через это вместе, хорошо?
— Вместе, — повторяет она. Появляется едва заметная улыбка. — Хорошо. Думаю, я готова.
— Почти, — говорю я.
С тех пор как пару часов назад я появился у её дома с огнём магии в венах и отчаянием в животе, меня не покидает одна мысль.
Я обхватываю ладонью её затылок, пальцы запутываются в волосах на шее. Им мешает гладкий, аккуратный пучок, в который она их затянула.
— Что ты делаешь? — она тянет меня за руку. — Ты испортишь мне причёску.
— Знаю.
Магия вспыхивает в моих ладонях, и она замирает. Золотые искры медленно вплетаются в её волосы, распуская их из жёсткого пучка, в который она их собрала. Она издаёт тихий звук облегчения, когда они рассыпаются по плечам, прямые пряди снова закручиваются в локоны, к которым у меня нездоровая слабость. Я провожу большим пальцем по изгибу её уха, и там появляются ягоды остролиста, уютно устроившиеся в золотом гребне.
— Вот, — я изучаю результат, довольный. — Так лучше.
Вишнёво-красные губы Лисы изгибаются в улыбке.
— Это было необходимо.
— Более чем.
Я беру её за руку и тяну ко входу. Чем быстрее мы войдём, тем быстрее сможем уйти.
— Теперь ты выглядишь как ты.
— В отличие от…
Я снимаю шерстяное пальто, как только мы проходим двери, и отдаю его сопровождающему слева. Я перехватываю его прежде, чем он успевает помочь Лисе с её пальто, разматываю тяжёлый пояс у неё на талии. Стягиваю пальто с её плеч, и она слегка вздрагивает, когда я провожу большим пальцем вдоль обнажённого позвоночника. Я быстро целую её в затылок и наклоняюсь, чтобы прошептать на ухо.
— В отличие от женщины, которая позволяет другим не замечать её. Помни, кто ты, Лиса. И помни, что ты не одна.
Я передаю её пальто и направляю её вперёд.
— Пойдём найдём выпивку.
Лиса резко выдыхает.
— Пойдём.