Глава 36
ЧОНГУК.
Её мать находит нас раньше, чем мы шампанское.
Она приветствует Лису двумя воздушными поцелуями в обе щёки, на губах — вежливая, отстранённая улыбка. Она выглядит так, будто почти не постарела с того первого воспоминания. В её тёмно-русых волосах нет ни единого седого волоска, на лбу — ни одной морщины.
Выдают возраст только глаза. Глаза выглядят уставшими.
— Лиса, — говорит она, всё с той же вежливой и холодной улыбкой. Её взгляд скользит вниз, затем вверх. — Ты в фиолетовом.
Не «здравствуй». Не «с праздниками». Критика — поданная так же небрежно, как бумажные рождественские короны, которые моя мать раньше делала из старых рыболовных журналов.
Во мне вскипает яростная защитная злость, переплетаясь с магией. Но Лиса не поддаётся и не ломается. Она улыбается.
— Да, — её взгляд находит мой. — Красиво, правда?
Я чертовски ею горжусь. Подмигиваю ей.
— Я, кажется, чётко обозначила тёмно-синий, — говорит её мать.
— Да, — отвечает Лиса, поворачиваясь к ней, голос спокойный. Единственная уступка нервам — лёгкая дрожь в руке. — Ты прекрасно выглядишь, мам. Всё выглядит прекрасно. Ты замечательно всё организовала.
Её мать игнорирует комплимент.
— И твои волосы.
Улыбка Лисы чуть гаснет.
— Да?
— Они… другие.
— Я обычно так их и ношу, — говорит Лиса. Она касается гребня, устроившегося за ухом. — Ну. Чуть наряднее, чем обычно.
Губы её матери кривятся.
— Чуть наряднее, — повторяет она сухо.
Я делаю шаг ближе и кладу ладонь на поясницу Лисы.
— Считаю, она выглядит прекрасно.
Я говорю это как угрозу. Тем же тоном, каким, вероятно, сказал бы: «Надеюсь, ты подавишься своим клюквенным мартини» или «Тебе стоит глубоко стыдиться себя» или «Салфетки, которые ты выбрала, совершенно не сочетаются с серебром на этом показном празднике богатства».
Полное внимание Донны Манобан — странно пугающее. Из неё вышел бы отличный сотрудник в офисе полтергейстов, если бы в загробной жизни ей вдруг понадобилась работа.
— А это кто? — спрашивает она.
Лиса чуть прижимается к моей ладони.
— Чонгук. Мой друг.
— Друг, который не вписан в ответ на приглашение, — её лицо поэтапно скисает. — Ты не упоминала его, когда мы обсуждали это по телефону на днях.
— Это было спонтанно. Я не была уверена, что он сможет прийти.
— Похоже, ты приняла несколько таких решений.
Её верхняя губа едва заметно приподнимается в насмешке, прежде чем включается воспитание, и черты лица снова разглаживаются. Я видел статуи с более тёплым выражением лица.
Эта женщина. Воспоминания Лисы о ней были слишком добры — подсвечены врождённым оптимизмом Лисы. Реальная Донна Манобан — как если стереть слой пыли со старого зеркала и наконец, увидеть отражение. Я вижу все её изъяны.
Я отбиваю пальцами ритм по спине Лисы, пока мы втроём стоим в неловком молчании. Совершенно не спешу его заполнять и высматриваю официанта с шампанским. Лиса тихо отбивает такт под «Little Drummer Boy», который играет струнный квартет в углу. Донна смотрит на меня краем глаза, я держу лицо непроницаемым. Мне не нужно ни её одобрение, ни её принятие, и, похоже, она это знает.
— Чем вы занимаетесь, Чонгук?
— Я работаю в аудите, — отвечаю я с самодовольной ухмылкой.
Лиса фыркает.
— Вот как? У лавки какие-то проблемы?
В её голосе слишком много злорадства.
Улыбка Лисы исчезает, и моя рука ползёт выше, большой палец скользит по обнажённой коже чуть выше гладкого выреза её платья.
— Нисколько, — ровно говорю я. — То, что Лиса сделала с лавкой — впечатляет. Вы должны гордиться её достижениями.
Последнюю фразу я произношу с явным ядом.
Лиса рядом со мной задерживает дыхание, готовясь к тому, что сейчас изольётся изо рта её матери. Но либо Донна Манобан меня не услышала, либо за последние три минуты решила принять обет молчания, потому что она без единого слова уплывает прочь, с вежливой улыбкой приветствуя белокурую пару, увешанную шёлком и жемчугом.
Пожалуй, лучший исход из возможных.
— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Лиса, подзывая официанта с шампанским. — Я могла бы в один год получить Нобелевскую премию мира и выиграть «Дайтона 500», и моя мать всё равно нашла бы, чем быть недовольной.
— А что такое «Дайтон 500»?
— Автогонка, — объясняет она. — Ты, правда, о нём не слышал?
Я пожимаю плечами. Мне всё равно.
— Не могу сказать, что мне это хоть сколько-нибудь интересно.
— Ну…
Её взгляд скользит по залу, по всей этой роскоши. Огромные масляные картины на стенах, золотые, мерцающие тарелки.
Красивые люди в красивых одеждах, гнилые до самого нутра.
— А на танец со мной у тебя интерес найдётся?
— Вот тут я, пожалуй, смогу изобразить энтузиазм.
Я переплетаю наши пальцы.
— Пойдём.
ЛИСА.
Чонгук, к моему полному и абсолютному изумлению — отлично танцует.
— Что? — спрашивает он на нашем третьем круге по танцполу, шаги у него плавные, его бедро на миг прижимается между моих, прежде чем он снова изящно разворачивает меня.
Мне кажется, будто мы парим, плывём на облаке над всей этой вечеринкой. Его ладонь опускается на полсантиметра ниже по изгибу моей задницы, а губы оказываются рядом с моими, пока мы кружимся и кружимся. Вероятно, для танца на праздничном балу моих родителей это уже слишком, но мне всё равно.
Вот так, мне казалось, должна была ощущаться его магия. Искра в груди, вспыхивающая ярче каждый раз, когда в уголках его глаз появляются морщинки. Покалывание в ладонях, когда его нос скользит по моей щеке. Я закрываю глаза и выдыхаю, позволяя ему вести.
Невесомость в голове и сердце. Полное и абсолютное доверие, что он держит меня. Что бы ни случилось.
Чонгук делает аккуратный шаг в сторону и вытягивает руку, резко выводя меня наружу и закручивая обратно, как волчок на нитке. Я упираюсь ему в грудь с тихим «уф», и он снова уводит нас в сторону, мои волосы взлетают вокруг плеч.
— Ты смотришь на меня так, будто я только что вытащил полностью украшенную ёлку из собственной задницы, — говорит он с лукавой улыбкой.
— Это… то, что ты умеешь?
— Возможно, тебя шокирует, но я ни разу не пробовал этот конкретный трюк.
Я задумываюсь.
— Теперь я не могу перестать об этом думать.
— Может, позже, — он смеётся и скользит пальцами по моей щеке. — Откуда у тебя это выражение лица?
— Ты хорошо танцуешь, — объясняю я. — И мне весело. И то и другое — неожиданно.
Его улыбка становится наиграно обиженной.
— Тут где-то прячется оскорбление.
— Прошу, — я смотрю на него. — Ты забываешь, что я видела тебя на коньках.
— Справедливо.
Мы делаем ещё один круг по танцполу, и я позволяю себе расслабиться в его объятиях. Он смотрит на меня мягким взглядом.
— А ты обычно, что делаешь? — спрашивает он. — На таких мероприятиях?
— Обычно я стою возле кухни и жду, когда вынесут закуски.
Я хмурюсь через его плечо на мать, стоящую в центре группы столиков. С того провального приветствия она на меня не смотрела, хотя я уверена, позже она найдёт меня в каком-нибудь тёмном углу, чтобы сообщить о моих недостатках. Я пришла с несогласованным спутником, надела фиолетовое и оставила волосы кудрявыми? Я могла бы с тем же успехом поджечь шторы и угнать гольф-кар.
Может, и правда поджечь шторы и угнать гольф-кар. Может, мы ещё успеем поджечь шторы и угнать гольф-кар.
— Не знаю, — продолжаю я. — Обычно я стараюсь спрятаться.
Я никогда не чувствовала себя здесь желанной, поэтому обычно нахожу место, где можно затаиться. Не привлекаю внимания. А отрабатываю положенные три часа семейного времени в год, а потом иду домой и ем пиццу на вынос на диване, в пижаме.
Я снова чувствую этот чужой всплеск злости, как утром. Почему я так делаю? Что я сделала, чтобы заслужить такое отношение от своей семьи? От людей, которые должны любить меня несмотря ни на что. Чонгук прав. Я не злодей в своей истории. Даже близко нет.
— Не знаю, почему я так делаю, — шепчу я, чувствуя, как подступают горячие слёзы. — Думаю, мне проще, когда я делаю то, чего от меня ждут.
Таков мой способ загладить все остальные разочарования.
Наверное, это даёт мне надежду, что они могут передумать. Но, может, мне стоит отпустить. Я не счастлива, и никто больше тоже.
Кажется, я устала прятаться в углу и есть канапе.
Глаза Чонгука вспыхивают в мерцающем свете, а затем темнеют, становясь сосредоточенными.
— Сегодня мы не прячемся.
Мои губы приподнимаются в улыбке.
— Нет, — говорю я. — Сегодня — нет.
— Хорошо, — бормочет он.
Это слово оседает низко в животе, сжимая его. Я, может, и отучаюсь искать одобрения у других, но мне всё ещё нравится знать, когда я порадовала Чонгука.
Очень нравится.
Чонгук смотрит на меня тёмными глазами, его большой палец снова намеренно скользит по обнажённой коже моей спины. Я представляю, как этот палец двигается во мне с той же осознанной медлительностью. Как скользит в мой рот и прижимается к языку. Как медленно и грубо движется между моих ног, моё красивое фиолетовое платье задрано по бёдрам, а тонкое бельё болтается на одной щиколотке.
— О чём ты сейчас думаешь? — низко гремит голос Чонгука.
«О тебе, на коленях между моих бёдер в укромной нише. О твоей руке, сжимающей ткань моей юбки, и моей — в твоих волосах».
— Ни о чём, — выдыхаю я, пытаясь моргнуть, чтобы прогнать образ. — Почему ты спрашиваешь?
— У тебя щёки розовые.
— Ты сам сказал, что у меня всегда розовые щёки.
— Не такие, — говорит он. — Такие у тебя, когда мой рот на тебе.
— Чонгук, — шепчу я, не зная, хочу ли я, чтобы он остановился или продолжил.
Струнный квартет берёт последние затяжные ноты, и мы замедляемся, останавливаясь у края танцпола. Он подносит мою руку ко рту и целует костяшки.
— Давай возьмём выпить. А потом, может, я смогу убедить тебя рассказать мне о тех грязных маленьких мыслях, что появились у тебя в голове.
— У меня нет грязных мыслей, — вру я.
Его ухмылка всего на пару оттенков не дотягивает до самодовольной.
— Конечно.