Глава 33
ЧОНГУК.
На столе дребезжит стекло. Опускается тишина. Я не осознавал, насколько ограниченный разговор заполнял комнату, пока он полностью не исчез. Моё внимание резко переключается с Лисы рядом со мной на ту, что сидит за столом, с побелевшими костяшками сжимая вилку.
Она кладёт её рядом с тарелкой, затем складывает руки на коленях.
— Это правильный выбор для меня, — говорит она, голос дрожит. Я вижу, как она буквально собирает в себе всё своё мужество, взгляд мечется к матери и обратно. Она выдыхает. — Я знаю, это может быть разочарованием, но…
Во главе стола её мать смеётся — едко и резко.
— Это не разочарование, Лиса. А предательство.
Обе Лисы вздрагивают. Похоже, я пропустил часть разговора.
— Что сейчас происходит? — спрашиваю я.
— Я только что сказала маме, что не хочу быть юристом.
Шок хватает меня за загривок. Я был бы меньше удивлён, если бы она сказала, что дрессировала львов для цирка. Или участвовала в конкурсах по скоростному поеданию, которыми так увлекается город Аннаполис летом. Если бы она сказала, что её короновали Королевой черничных пирогов, это имело бы больше смысла, чем их разговор.
— Ты была юристом?
— Я не люблю об этом говорить, — она на мгновение встречается со мной взглядом. — Понимаю, в это трудно поверить. Звучит нелепо, когда я это произношу.
— «Нелепо» — не то слово, которое я бы использовал, — отвечаю я.
Несовместимо, скорее. Не по характеру. Лиса вписывается в «Воронье гнездо» так естественно. Я не могу представить её в зале суда.
Он для неё слишком мал. Слишком… сер.
— Я проработала в юриспруденции всего пару лет, — она обнимает себя, ладони обхватывают локти. — Это та ночь, когда я сказала маме, что собираюсь уйти с должности, которую она выбила для меня в престижной фирме. Она, э-э… она приняла это на свой счёт.
«Приняла на свой счёт» — пожалуй, преуменьшение, учитывая, как Донна Манобан явно кипит во главе стола.
— Мама, — вмешивается сестра. — Может, дадим Лисе договорить?
Лицо матери кривится, поза каменеет.
— Да, Лиса. Пожалуйста, продолжай объяснять, как ты намерена разрушить репутацию нашей семьи.
Спутник Лисы фыркает, смеясь в сжатый кулак.
— Я же говорил, — сообщает он ей достаточно громко, чтобы услышал весь стол.
Щёки Лисы вспыхивают алым, и мне хочется впечатать его лицо в тарелку с ужином. Или, может, затолкать устройство, которое он так любит, ему в глотку.
— Может, тебе стоит переспать с этой мыслью, — предлагает отец Лисы с апатичным выражением лица. Он не поднимает глаз от стручковой фасоли, продолжая ужин, будто это обычный воскресный разговор. — Это серьёзное решение. Ты его не продумала.
Сколько раз Лиса собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?
— Ну, я…— Лиса замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я…
— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.
— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не… это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.
— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие.
Наследие твоей семьи. Или ты забыла?
— Я не согласна, — говорит Лиса. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит…
Донна Манобан замирает. Лиса только что плеснула керосин на открытое пламя.
— Ты обсуждала это с Матильдой?
— Да, —колеблется Лиса. — Но это не то, что ты думаешь.
— А что, по-твоему, я думаю?
За столом опускается тишина. Даже отец теперь выглядит заинтересованным, его взгляд мечется между женой и дочерью.
— Ей пришлось вытаскивать это из меня. Я не шла к ней с намерением жаловаться. Но она чувствует меня, мама. Она понимает, когда мне плохо.
Мать изящно приподнимает одну бровь.
— А я — нет?
Лиса не отвечает, но её молчание звучит громче слов.
«Не можешь. Ты никогда не могла».
— Понятно, — мать откладывает вилку и складывает руки под подбородком. — И что же моя сестра сказала поэтому семейному вопросу?
— Я не думаю…
— Нет-нет. Я бы с удовольствием услышала, что Матильда думает об этом, — произносит мать, и её голос сочится сарказмом, — которая так искусно игнорирует семейные обязанности. У неё нашлись для тебя советы? Лучший вариант?
Лиса ищет поддержки у сестры, но Саманта уставилась в тарелку, двигая овощи туда-сюда. Парень Лисы столь же бесполезен, развалился на стуле, скрестив руки на груди, обе брови подняты, он следит за разговором, как за теннисным матчем.
— Мы пили кофе после дела Джейкобса на прошлой неделе, — начинает Лиса.
— О, чудесно, — перебивает мать. — Значит, ты обдумывала это решение целую неделю.
— Дольше, чем неделю, — говорит Лиса, и её голос дрожит.
Я вспоминаю спор в кладовке, где обвинил её в такой же поспешности.
«Как давно ты об этом думаешь?»
Я сжимаю её руку в своей.
— Дело Джейкобса было тем ещё провалом, — хохочет отец, нарезая стейк. Лицо Лисы заливает багровый цвет. — Клерки обсуждали это всю неделю.
— Что случилось? — шепчу я Лисе.
Она качает головой, дрожащей рукой проводя по лбу, наблюдая, как разворачиваются события в её воспоминании.
— Я нервничала, выступая в суде. Я… меня вырвало в мусорное ведро на середине вступительной речи. А потом я опрокинула это ведро.
— О, милая.
Я знаю, как для неё важно мнение других.
— Это ужасно.
— Так и было, — соглашается она.
За столом Донна продолжает пристально смотреть на дочь.
— Итак? Что сказала моя сестра?
Лиса выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол.
— Она сказала, что мне стоит подумать о том, чего я действительно хочу. Что я годами вслепую шла по этому пути. Что, возможно… немного времени не повредит.
Донна смеётся — безрадостно.
— Разумеется. Матильда всю жизнь плывёт по течению, гоняясь за своими маленькими прихотями. Она была всеобщей любимицей-продавщицей, пока мне приходилось всё разгребать. Она живёт в сказке, Лиса. А это — реальная жизнь, — её рот сжимается, и она возвращается к ужину. — Это пройдёт. Одна осечка тебя не отбросит назад. Тебе просто нужно работать усерднее. Приложить усилия.
Ресницы Лисы дрожат, касаясь щёк.
— Я и так работала, — тихо говорит она.
Я вижу, как она старается не расплакаться.
— Я слышал, она «обделала» прямо пол зала суда, — хихикает отец.
Брент присоединяется громким лающим смехом.
— Я говорил то же самое, Донна, — заявляет он, как только перестаёт смеяться над Лисой.
Он промакивает уголок рта салфеткой, посылая вниз по столу улыбку, которую, уверен, считает обворожительной. Я понятия не имею, что Лиса делает с таким мужчиной.
— Брент, — шепчет она, бросая на него взгляд, которого он даже не замечает. — Ты сказал, что понимаешь. Ты сказал… ты сказал, что поможешь мне разобраться.
— Я не говорил, что помогу тебе бросить, — он тычет костяшкой пальца ей в щёку, и она вздрагивает. Это пренебрежительно и по-детски, и моя кровь гудит от злости. — Я понимаю. Тебе было неловко. Уверен, через неделю-другую ты почувствуешь себя иначе. Я поговорю с Джимом. Посмотрю, сможет ли он поставить тебя на новое дело.
Он хлопает её по плечу, и мои руки сжимаются в кулаки.
— Наконец-то продуктивное решение, — мать Лисы сияет.
— Отличная идея, Брент, спасибо.
Дело закрыто — по её мнению. Она, зажатым в руке ножом, указывает на сестру Лисы.
— Саманта. Расскажи нам об арбитраже, над которым ты работаешь. Ты ведущая, да?
— Хэнк доволен твоей работой, — говорит отец Лисы с набитым стручковой фасолью ртом. Он подмигивает ей, указывая вилкой. — Отличная работа, умница.
Саманта бросает быстрый взгляд на Лису. На Лису, которая смотрит в тарелку, прикусив нижнюю губу, её глаза слишком блестят для тусклого света. На Лису, с которой снова обошлись как с неудобным предметом, а не как с человеком с мыслями, чувствами и мечтами.
Она, правда, считала это своим великим преступлением? Выбрать себя?
— Спасибо, — медленно говорит Саманта, отводя взгляд от сестры. Она натягивает улыбку. — Я довольна этой возможностью.
Как и все остальные.
Моя магия пульсирует, и золотые искры пляшут между костяшками пальцев.
— Пора уходить, — говорю я Лисе.
— Ещё нет, — отвечает она. — Тут есть продолжение.
— Мне не нужно видеть больше.
— Мне нужно, — говорит она, совершенно сломленная. И бросает на меня взгляд. — И, думаю, тебе тоже полезно. Чтобы ты понял.
— Я уже говорил тебе. Я знаю правду о твоём характере.
— Посмотрим.
Я не свожу глаз с её прошлого «я», наблюдая, как она чахнет за столом. Многое в ней сейчас мне незнакомо. Причёска. Тишина. Слишком формальная одежда и нитка жемчуга на шее. Но выражение в её глазах я узнаю. Боль, которую она отчаянно пытается скрыть.
А потом что-то меняется. Стол взрывается смехом, и глаза Лисы взлетают вверх. Она оглядывает каждого, задерживаясь дольше всего на сестре. И, кажется, находит в себе источник непокорства.
Маленькая девочка с лодочкой в руке.
— Я ещё не закончила, — говорит она. За столом становится тихо. — Я приняла решение, и оно никак не связано с тётей Матильдой, — она сглатывает. Собирается с духом. — Я не буду продолжать работать в фирме. Я подала уведомление.
Лицо её матери бледнеет.
— Ты что сделала?
— Я подала уведомление, — повторяет Лиса. — Я планирую завершить работу в последнюю неделю января. Это не предполагалось как обсуждение. А простая вежливость. Всё решено.
Донна так резко кладёт приборы, что хрустальные бокалы звенят.
— И чем же ты собираешься заниматься вместо этого? Уедешь жить в глушь, возможно? Проведёшь сеанс, чтобы открыть своё истинное предназначение?
Лиса сжимает челюсть.
— Я ещё не решила.
Донна смеётся.
— О, превосходно. У тебя нет плана.
— Я собираюсь взять время, чтобы понять, чего я на самом деле хочу, — она делает паузу. — Я буду проводить время в «Вороньем гнезде», помогать тёте Матильде первое время.
Донна качает головой.
— Ну конечно.
— У меня назначено несколько звонков по разным вакансиям, но, думаю, больше всего мне сейчас нужно время, — продолжает Лиса, голос ровный. Уверенный. — Мне… мне там хорошо. Это подходящее место для меня, пока я разбираюсь в себе.
Донна смотрит на дочь через весь стол, без выражения понимания.
— Какое изящное наказание ты для меня придумала, Лиса. Браво.
— Наказание?
— А разве это не оно? Ты выбрала самый жестокий удар, прикрываясь своими так называемыми мечтами.
Лиса бледнеет.
— Я не… я не хочу быть жестокой. Это решение для меня. Оно не имеет к тебе отношения.
— Оно имеет ко мне самое прямое отношение, — шипит мать. — Ты пошла к моей сестре. К единственному человеку, который всегда ясно выражал своё разочарование во мне. Она годами не снисходила до разговора со мной, но с тобой у неё проблем нет. Ты впитываешь её утешения, довольствуясь тем, чтобы быть совершенно обычной, тогда как я всегда требовала от тебя большего. Так что да. Это обо мне. Это решение — обо мне. Оно жестокое. И эгоистичное. Я не думала, что ты способна ни на то, ни на другое, но ты, наконец-то, сумела превзойти мои ожидания. Поздравляю.
— Я не…
— Я хочу, чтобы ты ушла.
Лицо Лисы искажено печалью.
— Что?
Донна берёт вилку и продолжает есть.
— Ты выбрала сторону. Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома.
— Я не выбирала сторону. Я делаю это для себя, потому что я…
— Мне всё равно, для кого или для чего ты это делаешь. Ты приняла своё решение, теперь я приняла своё. Убирайся из моего дома. Это семейный ужин.
Ни один человек за столом не произносит ни слова. Лиса неподвижна, а потом уже нет.
Она отодвигает стул, аккуратно складывает салфетку и кладёт её рядом с тарелкой.
— Если ты этого хочешь.
Она колеблется, наверняка надеясь, что кто-нибудь заступится за неё. Но никто не делает этого, и мне приходится смотреть, как Лиса осторожно обходит стулья, на которых сидит её семья, и выходит из комнаты. Она держит лицо опущенным, но этот её аккуратный пучок делает выражение легко читаемым. То, как её глаза блестят в свете свечей. То, как она сжимает губы.
Лиса и её хрупкое сердце исполненное надежд.
— Если бы тебе было важно, чего хочу я, ты бы поговорила со мной, а не с моей сестрой, — язвительно добавляет мать как раз в тот момент, когда Лиса собирается выйти. Она кивает в сторону коридора. — Захвати пальто по дороге.
Я не могу вынести, что Лиса уходит одна. Я тянусь к ней и притягиваю к себе, и моя магия взрывается рывком, благодарная за выход, закручиваясь вокруг нас обоих и дёргая нас вперёд сквозь время. Лиса застывшая в моих руках, одна ладонь сжата на моей рубашке, лоб прижат к моей ключице. Одной рукой я перебираю её волосы, удерживая у основания шеи, другой крепко держу её за бедро.
Но всё равно кажется, что я не могу прижать её достаточно близко. Я хочу остановить этот рёв вокруг нас и найти время и место, где нас никто не знает. Где нет ожиданий и последствий. Где над нами не висит отсчёт часов, и нет воспоминаний о более тёмном, более одиноком времени.
Дразнящий проблеск тёмного, одинокого будущего, которое ждёт. Я хочу остановиться. Я хочу вдохнуть. Я хочу обнимать Лису.
Мы с глухим стуком приземляемся обратно в подсобке «Вороньего гнезда». Такое чувство, будто мне по голове врезали бочкой. Скинули с лестницы и прокатили по всем ступеням. Время недвусмысленно напоминает, что мне не положено хотеть. Я раб назначенной мне роли. Нет ничего, кроме этого.
Лиса отступает, волосы занавешивают её лицо. Она не смотрит на меня, и это разочаровывает по-другому, но не меньше.
— Лиса.
— Мне нужно вернуться в зал, — говорит она тихо. — Нас долго не было. Саша, наверное, уже задаётся вопросом, где я.
Неважно, что мы оба знаем — для Саши прошли лишь считаные секунды. Лиса быстро вытирает тыльной стороной ладони под левым глазом. Во мне что-то ломается.
— Лиса, — пробую я снова, тянусь к ней.
— Я в порядке, — бормочет она, всхлипывая.
— Пожалуйста, не плачь, — я осторожно сжимаю её локоть, пытаясь притянуть обратно к себе. — Я не выношу, когда ты плачешь, — признаюсь я макушке её головы.
— Я просто… я не могу сейчас об этом говорить, хорошо? Мне нужно… мне нужно вернуться к работе, — она приподнимается на носки и быстро целует меня в щёку, всё время избегая прямого взгляда. — Увидимся там.
Она уходит, прежде чем я успеваю убедить её остаться. Я жду, прежде чем последовать за ней, застряв между «уйти» и «остаться». Что-то удерживает меня в этой крошечной комнате, и лампочка над головой мигает — проявление моей нерешительности. Выключается, потом включается, потом снова гаснет. Я тянусь починить её как раз в тот момент, когда свет отражается от повреждённого металла, задвинутого на верхнюю полку. Я подхожу ближе. Скрученная цепочка. Треснувшее стекло. Зелёная краска с облупившимися пятнами и стрелка, которая никогда не указывает туда, куда должна.
Лёд образуется в животе.
Там, на верхней полке крошечной кладовки в самом дальнем углу антикварной лавки Лисы, лежит компас со сломанной цепочкой.
Компас, который я держал в ладони. Компас, который должен быть на дне Атлантического океана.
Лиса была права. У неё действительно есть кое-что, что принадлежит мне.
Желудок проваливается вниз точно так же, как раньше, когда моя лодка взлетала на волнах, вершины которых я не видел. Вверх, потом вниз, вниз, вниз — кувырком. Я не могу… не могу вдохнуть достаточно глубоко. Я должен чувствовать ликование. Облегчение. Ключ к движению дальше прямо передо мной, покрывается пылью на верхней полке.
Но всё, что я чувствую — паника. Всё должно было быть не так.
«Спрячь его», — шепчет мозг. — «Спрячь компас. Лисе не обязательно знать».
Я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем нахожу старый ящик и прячу его. Отталкиваю в самый дальний угол, потом отступаю.
Я разберусь с этим позже. Когда Лиса не будет так грустно, и когда я сам не буду чувствовать себя таким потерявшим контроль.
Это может подождать.
Завтра, может быть. Или послезавтра.
Но я больше не могу здесь оставаться — мой контроль держится на золотой нити, туго стянутой вокруг рёбер. Я закрываю глаза, дёргаю за этот быстро истончающийся магический шнур, и исчезаю.