Глава 28
ЛИСА.
Я вполне довольна собой.
Я никогда раньше не вдохновляла мужчину создавать новые погодные явления, но, наверное, раньше я и не была с таким мужчиной, как Чонгук. Его кожа. Его вкус. Звуки, которые он издавал. То, как он двигался — отчаянный и нуждающийся. Для меня. Под моим прикосновением.
Я чувствовала себя сильной. Опьянённой. Желанной.
Чонгук перекладывает голову на подушке и смотрит на меня полуприкрытыми глазами. С потолка всё ещё падают снежинки, цепляются за его волосы, прежде чем растаять. Он поднимает руку и большим пальцем проводит по моим губам.
— Мне нравится, как ты сейчас выглядишь, — рокочет он, голос невозможно глубокий.
Я прячу лицо у него на плече.
— Мне нравится, как ты сейчас выглядишь, — говорю я ему. И кладу подбородок на его руку, разглядывая его лицо. — Ты выглядишь…
В выражении его лица ещё есть остатки возбуждения — розовые щёки, растрёпанные волосы, довольная леность в сосредоточенном выражении. Он самый расслабленный из всех, каким я его когда-либо видела, и от этого мне кажется, что мне следует носить медаль на шее.
— Возвышенно? — он сонно моргает. Его ладонь скользит в мои волосы, чтобы он мог коснуться моей шеи. Его любимого места. — Сияю?
У меня вырывается смех. Снежинки замирают в воздухе и дрожат, а потом снова ускоряются, закручиваясь в новом вихре.
— Что-то вроде того.
Он улыбается мне широко и лучезарно, так безудержно, что у меня перехватывает дыхание. Чонгук так контролирует свои реакции, так сдерживает свои проявления нежности, что такая улыбка заставляет меня чувствовать, будто мне вручили нечто драгоценное. Одно из сокровищ, которые я храню в своей лавке.
Я тянусь и мягко касаюсь одной из ямочек на его щеке.
Он поворачивает голову и целует мои пальцы, и что-то тёплое, расплавленное закручивается низко в животе.
— Тебе стоит чаще испытывать оргазмы, если у тебя такая реакция.
Он смеётся — гулкий звук, который скользит по моей коже, как снежинки, всё ещё падающие с потолка.
— Ты невероятная.
Щёки медленно краснеют. Я только что держала его член во рту, простыни с медвежатами, а краснею я от его комплиментов. Невероятно.
— Опять же, думаю, это оргазм говорит в тебе, — отвечаю я.
Его улыбка сходит с лица.
— Почему ты не умеешь слышать похвалу, не отмахиваясь?
— Потому что, — говорю я, глядя на его шею, а не на лицо, — я только что прекратила для тебя вековую засуху. Уверена, эти эндорфины сейчас устраивают праздник.
— Знаешь, что я думаю?
Я смотрю на него.
— Ты ни разу не колебался, когда хотел мне это сказать.
Он мягко щипает меня за подбородок, удерживая мой взгляд на себе.
— Я думаю, ты не умеешь принимать комплименты.
— Это… — я подумываю отрицать. — Скорее всего, правда, — вздыхаю я вместо этого.
Его лоб морщится. Кажется, он не ожидал от меня такого лёгкого согласия. Он смотрит на меня мгновение, затем наклоняется ближе, взгляд фиксируется на моём рте.
— Над этим нам стоит поработать, Лиса.
— Конечно, — говорю я, и дыхание сбивается, когда его рука продолжает своё медленное движение.
Он расправляет пальцы на моей груди и сжимает — настойчиво, пока я не падаю на подушки рядом с ним. Я приземляюсь с «уф», и Чонгук опирается на локоть надо мной, его ладонь всё ещё легко удерживает меня у основания горла, не давая шевельнуться.
— Начнём прямо сейчас, — говорит он. — С комплиментов.
— Что? — смеюсь я. — Нам не…
— Эти пижамы, — говорит он, нависая надо мной. — Они сводят меня с ума.
— Это не похоже на комплимент.
Он играет с одной из тонких бретелек на моём плече.
— Они отвлекают меня с самой первой ночи, когда я их увидел.
— Ну, прошлой ночью ты сам её на меня надел. Так что разбирайся с этим сам.
— Не думаю, — рокочет он.
Он спускает бретельку, которую исследует, проводит её по изгибу моего плеча и опускает в сгиб локтя. Верх моей майки чуть съезжает вниз, цепляясь за округлость груди. Он облизывает нижнюю губу и повторяет то же с другой стороны, пока топ едва держится на мне.
— Твоя кожа выглядит так, будто светится, когда на тебе этот цвет, — его взгляд скользит по открытой коже, бретелькам в сгибах локтей, моим волосам на подушке. — Ты всегда выглядишь так, будто светишься, — добавляет он.
Я и правда чувствую, что могла бы светиться, когда он смотрит на меня так. Я ёрзаю под ним на простынях, дыхание становится частым.
Его взгляд резко находит мой и удерживает.
— Ты должна сказать спасибо.
— Что?
Я двигаюсь, борясь с желанием прикрыться. Я никогда не чувствовала себя особенно комфортно в своём теле. Мужчины, с которыми я встречалась, не были щедры на восторженную похвалу моих маленьких грудей или полных бёдер. Неловкой длины моих конечностей или непокорной природы моих волос. Раздеваться всегда было практичной стороной. Первый шаг процесса, который в итоге заканчивался вялым удовлетворением.
Но Чонгук будто разворачивает меня, как одну из конфет, которые я держу в банке на кухонном столе, и с каждым новым открытым миллиметром в его глазах вспыхивает огонь.
— Когда кто-то делает тебе комплимент, — говорит он медленно, — ты должна сказать спасибо.
— А, — я облизываю губы и моргаю, глядя на него. — Спасибо.
Он цокает языком.
— Не звучит так, будто ты правда так думаешь.
— Думаю. Я, правда, так думаю.
— Тебе нужно быть убедительнее, — он наклоняется и оставляет на моей шее влажный поцелуй. Его пальцы цепляются за мои волосы на подушке. — Попробуем ещё раз.
Я закрываю глаза, пока он оставляет след на моей коже — нетерпеливое царапание зубов и короткие, грубые звуки. Опьяняюще — чувствовать, как он сдерживает себя. Хочу растормошить его выверенную сдержанность. Я хочу, чтобы он забыл о своей игре и сместил рот на мою грудь. Но он — человек с миссией, целиком сосредоточенный на гулком давлении моего пульса и точке под ухом, от которой мои ноги шире расходятся на простынях.
Во мне пусто и я мокрая, и всё во мне ноет от желания, но Чонгук продолжает держать рот у моей шеи так, будто ему совершенно некуда спешить.
Как мило для него.
— У тебя такая мягкая кожа, — говорит он спустя неопределённое время, когда мне кажется, что я сейчас выпрыгну из собственной кожи.
Моя шея никогда в жизни не была такой чувствительной.
— О, — выдыхаю я. — Я, эм, пользуюсь лосьоном.
Он прижимается ещё одним медленным поцелуем к нежной коже чуть ниже точки пульса.
— Не лосьон делает тебя мягкой, Лиса, — его зубы царапают кожу и прикусывают. — И не забывай говорить «спасибо».
— С-спасибо, — заикаюсь я, сердце глухо ухает один раз.
Я тянусь к нему, ладони скользят по тёплой коже, его лопатки напрягаются, когда он движется надо мной. Он издаёт довольный, низкий звук, а потом я впиваюсь ногтями ему в поясницу, и часть его бесконечного терпения исчезает.
Его рука находит перед моей майки, но на этот раз он не утруждает себя лёгкими, дразнящими прикосновениями. Он тянет, пока шёлковая ткань не собирается у меня на талии, соски становятся твёрже, когда снежинки падают на обнажённую кожу. Чонгук приподнимается надо мной, чтобы рассмотреть результат своих действий.
— Посмотри на себя, — шепчет он. — Ты прекрасна.
Он накрывает мою грудь крупными ладонями, большие пальцы находят соски. Моя спина выгибается, и он подтягивает меня полностью под себя.
— Скажи спасибо, Лиса.
Мои губы дёргаются в улыбке.
— Спасибо, Лиса.
Его глаза на миг поднимаются в ленивом, полунасмешливом закатывании, а потом он наклоняется и прижимается поцелуем прямо между моих грудей — туда, где моё сердце пытается вырваться из груди. Он на секунду прижимает туда лоб, утыкаясь, и тёплое, туманное чувство прорезает острое жжение возбуждения.
— Твоё сердце, — говорит он у моей кожи. — Эта глупая, прекрасная штука. Его ведь ранили, да?
Мои пальцы поднимаются по его рёбрам, чувствуя, как грудь поднимается и опускается с каждым вдохом. Чувствую, как в глазах появляется резь. Я киваю.
— Но ты всё равно позволяешь ему направлять тебя вперёд, да? — он устраивается надо мной, одна его нога между моих. — Какой это дар. Всё ещё желать, мечтать, хотеть. Искать во всём хорошее. Быть открытой к людям.
— Это не кажется даром, — одна слеза выскальзывает из уголка глаза, смешиваясь со снегом, который кружится вокруг. Чонгук тянется и стирает её. — Это кажется проклятием. Как будто я не усвоила урок. Как будто я сама подставляю себя и разочаровываюсь.
Как будто я глупая и наивная, надеюсь, что всё может быть иначе. Что если я буду как можно более сияющедоброй и позитивной, часть этого передастся людям вокруг. Что я смогу починить то, что во мне делает меня такой ненужной. Незаметной.
Чонгук качает головой.
— Думаю, ты меня не понимаешь, Лиса. Это не обсуждается, — его голос мягкий, в нём звучит смех. — Комплименты, помнишь? Я не хочу слышать возражения. Я хочу услышать «спасибо».
Я тяжело сглатываю, подчиняясь певучему приказу граней его голоса, и что-то во мне смягчается и ломается. Облегчение — отдать контроль. Знать, что моя роль так просто очерчена. Знать, что именно нужно сделать.
Узел в животе распускается, жидкое тепло разливается наружу.
— Хорошо, — шепчу я. — Спасибо.
— Вот так, — его глаза темнеют на оттенок, такие синие, что почти чёрные. Тихие воды глубины. — Я прожил дольше, чем положено любому мужчине. Я не балуюсь фальшивой искренностью. Ты ведь уже это знаешь.
Он сжимает мой сосок, легко его приминая. В поразительный момент ясности мне приходит в голову, что если Чонгука почти век никто не касался, значит, и он сам никого не касался. Какая честь — лежать под ним вот так, с обнажённой кожей и растрёпанными волосами.
Я сильнее расслабляюсь на подушках, предлагая ему больше себя.
— Попробуем ещё раз?
— Да, — выдыхаю я сразу.
Он улыбается — ярко, по-мальчишески, такой удивительно молодой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Он перемещает колени между моих бёдер и разводит их шире, смещаясь ниже, прижимая свои бёдра к моим. Мышцы на его руках напрягаются и перекатываются.
— Ты ощущаешься… — он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Ты ощущаешься так хорошо. Лучше любого сна, что мне когда-либо снился, — его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая, наши тела соединяются и разъединяются. — Такая тёплая.
Я зацепляю ступнёй его колено, пытаясь притянуть ближе.
— Спасибо, — шепчу я.
— Неужели я и, правда, могу быть с тобой вот так? — он прижимается ко мне всем весом. — Это не очередной сон?
— Это не сон. Я здесь, и ты тоже здесь, и мне нужно… мне нужно, чтобы ты…
Он шикает, двигая бёдрами напротив моих, сильнее прижимая меня к кровати.
— Я не позволю себя торопить, Лиса.
Я стону.
— Я думал об этом, когда ты была в той красной пижаме, — говорит он. — Я думал о том, как стянуть эти шорты к твоим щиколоткам, опуститься на колени и попробовать тебя на вкус.
В животе скручивается узел.
— Я думала, ты ненавидел те пижамы.
— Я ненавижу те пижамы, — говорит он. — Те пижамы делают меня глупым. Те пижамы заставляют меня задумываться, какие ещё вещи у тебя есть в гардеробе. И то платье, — он издаёт низкий, гулкий звук, что-то мучительное, с оскаленными зубами у моей кожи. — Блядь, то платье.
— Какое платье?
— Ты знаешь какое, — он тянет мой топ ещё ниже, бесполезная петля шёлковой ткани вокруг талии. — Платье, которое я выбрал для тебя. Ты была такой прекрасной.