Глава 26
ЧОНГУК.
Когда я был мальчишкой, мне вдруг взбрело в голову, что я могу летать.
Мама, конечно, пыталась меня вразумить, дала мне подзатыльник и велела лучше заняться стиркой. Мол, если уж я такой чертовски хороший летун, то могу полететь и сделать это.
Но мысль во мне засела, и примерно через неделю я попытался прыгнуть с одного из небольших обрывов в нашей рыбацкой деревушке. Я не полетел, но зато умудрился так вывернуть колено, что вышла та ещё заварушка. Почти месяц я не мог нормально ходить.
Не вспоминал об этом годами, но сейчас вспоминаю, всё тело пульсирует так, будто я снова ударился о каждый острый камешек того выступа.
Я резко просыпаюсь, в горле ком, глаза сухие. Голова раскалывается так, будто кто-то приложил лопатой прямо по виску, но рядом со мной устроилось маленькое тёплое тело.
Осознание накатывает ленивыми волнами — приближается и снова отступает. Ускользает.«Лиса», — лениво думаю я, чувствуя, как тело передо мной шевелится.
Последнее, что я помню, мы перемещались во времени. Цвета, огни и… слишком много звука. Новая волна боли бьёт по черепу.
Я подтягиваю Лису ближе, сгибая пальцы.
Обнимаю её.
«Она здесь», — пытаюсь я убедить себя. — «Она в безопасности».
«Ты не отпустил её».
— Ох… — бормочу я, будто рот набит ватными шариками. Облизываю губы и пробую снова. — Что случилось?
Лиса шевелится, ёрзая между моих бёдер.
Она вытягивает ноги, потом снова подтягивает их к моим.
Из груди вырывается хриплый звук. Некоторые мои сны начинались именно так.
Голова снова тупо пульсирует, и я стону. Я бы спросил, умер ли я, но и так знаю ответ.
Провожу ладонью по бедру, покрытому шёлком.
— Лиса?
— Я здесь, — шепчет она. Голос сонный и медленный. Ниже обычного. Он будто скользит по моим плечам и оседает где-то низко в животе — там, где её тело прижато ко мне вплотную. — Ты очнулся?
Я распахиваю глаза и щурюсь. Мягкий утренний свет просачивается в комнату через щель в шторах. Мы завернуты в кокон из мягких фланелевых простыней, сверху — плотное мятно-зелёное одеяло. Простыни кремового цвета, по ним повсюду крошечные медвежата на санках. Я смотрю на них в растерянности.
Я в спальне Лисы. Точнее, я лежу с Лисой в её постели, прижавшись к ней «большой ложкой» и стискивая её так, будто я один из тех медвежат на её простынях.
— Очнулся?
— Ты всю ночь то приходил в себя, то снова отключался.
Я хмурюсь. То приходил, то отключался… от чего? Сознания? Это бы объяснило головную боль, грозящую расколоть мне череп.
— П-похоже, да, — думаю, — я очнулся.
Я пытаюсь шевельнуться, но ощущение такое, будто по мне прошёлся грузовой корабль. Тело будто налито свинцом, а в мозгу перекатываются шарики.
— Что случилось? — я зарываюсь глубже в гнездо из одеял и понимаю, что на мне нет рубашки. Шевелю ногами. Брюк тоже. — Где моя одежда?
— Предполагаю, там же, куда исчезла моя, — Лиса отстраняется, садится, упираясь в мягкое зелёное изголовье. Оно почти идеально совпадает по цвету с пижамой, которая на ней. Шёлковая, струящаяся, жалкие клочки ткани на её сливочной коже. Она откидывает волосы назад, внимательно наблюдая за мной. — Что ты помнишь?
Моё внимание цепляется за тонкую бретельку её майки.
— Что?
— Что ты помнишь? — повторяет она, медленно выговаривая слова. — Про прошлую ночь.
Всё обрывочное и мутное, как будто пытаешься смотреть сквозь дно запотевшего стакана. Я с кряхтением переворачиваюсь на спину в её постели, дурацкие простыни путаются вокруг моего торса, и я вдавливаю кулаки в глаза.
— Моя магия вышла из-под контроля. Я пытался её остановить, но не смог.
Я помню животный, закостянелый ужас, когда я пытался обхватить кулаком ту золотую нить магии и не смог ухватиться. Зато она ухватилась за меня, обвилась вокруг моих рук широкими, сверкающими полосами.
Я помню, как мы перемещались, как мелькали образы. Воспоминания из прошлого Лисы и моего, сплетались так быстро, что становились неразличимыми. Образы, так сильно отражающие друг друга, что казалось, будто они сливаются, занимают одно и то же место.
Я помню, как мы переместились обратно в «Воронье гнездо». Резкая боль у самого основания черепа. Покалывание в ладонях… и потом…
Ничего.
Я ничего не помню.
— Я вырубился? — спрашиваю я Лису.
Она кивает, прикусив нижнюю губу.
— Да.
Она тянется и проводит пальцами по моему лбу. Болит — прямо над левой бровью. Я тянусь головой к её прикосновению, и её пальцы смещаются выше, зарываясь в мои волосы.
Лиса улыбается.
— Ты довольно сильно приложился головой о прилавок. Я уже думала, придётся вызывать какого-нибудь духовного целителя.
— Духовных целителей не существует, — объясняю я, не открывая глаз. — У призраков нет врачей и медсестёр, потому что призраки не получают травм. Мы не из этого мира. Мы не истекаем кровью. У меня вообще не должно было быть синяка. Как ты притащила меня сюда?
— Мне удалось достаточно привести тебя в чувство, чтобы поднять с пола, но ты был… в основном не в себе.
Её взгляд уходит на покрывало, она теребит торчащую нитку. Я подозрительно прищуриваюсь. Лиса не из тех, кто фильтрует свои мысли. По крайней мере, не со мной.
Я выискиваю в себе терпение — немногое, что у меня осталось.
— Что значит «в основном не в себе»?
— Ты… говорил кое-что.
— Что именно?
— Ты много говорил про мои волосы, — отвечает она. Волосы, о которых идёт речь, рассыпаются по её плечам. — Ты сказал, что у меня в волосах целые вселенные, что бы это ни значило. Что ты хотел бы завернуться в них, как в одеяло.
Ладно. Ну. Теперь хотя бы понятно, отчего она колебалась с ответом.
— Это, эм… — трагично. Стыдно. Чертовски неловко. Я чешу за ухом. — Я ещё что-нибудь говорил?
— Ты говорил кое-что про своего отца. Про людей, которых я не знаю, и места, про которые я не понимаю. Полёты? Скалы? Был целый монолог про мяту, который каким-то образом перетёк в то, как ты устал, — её рот опускается в хмурой улыбке, и она сжимает моё предплечье поверх одеяла. Рассеянно выводит там узор. — Ты спросил, есть ли у меня ещё лимонные леденцы, и ты был… очень ласковый.
— Ласковый, — повторяю я.
Янтарные глаза встречаются с моими, и тут же она отворачивается. Щёки у неё розовеют.
— Да.
— Я не… — я заставляю себя успокоиться. — Я ничего неподобающего не сделал, да? Я не… не заставил тебя чувствовать себя неуютно?
Почти болезненно осознаю свою голую кожу под одеялами. Я сам разделся? Заставил себя лечь к ней в кровать? Я вспоминаю, как цеплялся за неё, когда проснулся. Я… напал на неё?
Лиса, должно быть, понимает мою панику, потому что напряжение на её лице ослабевает, а прикосновение к моему предплечью становится более уверенным.
— Нет, Чонгук. Что бы ты там ни накручивал себе — нет, — она сползает ниже по кровати, и её колено стукается о моё под одеялами. — Ты ничего не сделал.
Её лицо озаряет улыбка.
— Вообще-то это было даже приятно. Ты был как… как большой, пушистый медведь. Ты всё повторял, как тебе нравятся мои объятия. И когда я притащила тебя сюда и запихнула в постель, я слишком боялась оставить тебя спать одного. Ты выглядел… почти пьяным? Магически пьяным. Я пыталась помочь тебе переодеться во что-нибудь поудобнее, но ты… ты просто как-то вжухнул пальцами, и вся твоя одежда исчезла, — я стону, пока она смеётся. — Кроме твоих трусов. Они на тебе.
— Маленькое чудо, — выдавливаю я из себя. Мой взгляд цепляется за её зелёную пижаму. — А ты?
— Я?
Я киваю на её верх.
— Ты сказала, что с твоей одеждой случилось то же самое, но ты вроде как в ней.
— А, — она смотрит на себя и смеётся. — Едва ли. Ты, эм, тоже вжухнул мою одежду, а вместо неё наколдовал мне вот это? — она теребит ткань своего топа. — Ты сказал, что тебе снилась такая.
«Господи».
Я сжимаю губы и смотрю в потолок.
— Ага.
Лиса фыркает, смеясь.
— Я пыталась лечь на пол, но ты настоял, чтобы мы спали в одной постели, и… ну. Вот мы и здесь, — она тычет мне в голое плечо. — Ты, знаешь ли, очень тактильный во сне.
Я не знаю. Давно уже не делил постель ни с кем, кроме Буилин, а она, мягко говоря, не слишком разговорчива.
Лиса прикрывает зевок тыльной стороной ладони, одна рука вытянута над головой. Её крошечная зелёная майка задирается, и я вижу полоску кремовой бледной кожи. Мой вчерашний срыв хотя бы в чём-то оказался прав. Она выглядит восхитительно после сна. След от подушки на щеке, расслабленное тело. Ленивые улыбки и тёплая кожа.
Я внимательно слежу за её лицом.
— Если я заставил тебя чувствовать себя неуютно, я…
— Чонгук, прекрати, — обрывает она. — Я уже сказала, что ты не заставил. Ты был паинькой, — она поджимает колени к груди и перекатывается на бок. — Тебе лучше?
Я повторяю её позу и засовываю руку под подушку, продвигаю ногу вперёд, чтобы прижаться к ней под одеялом. Если надо, свалю на вчерашний приступ. Я всё ещё ощущаю лёгкое онемение, но головная боль отступает до терпимого уровня.
— Да.
— Хорошо. Я волновалась, — она убирает волосы с лица, потом подкладывает руку под щёку. Она здесь, в своей постели, кажется невозможной нежной. В своих дурацких простынях и дурацкой пижаме. — Почему ты думаешь, твоя магия…
Она делает неопределённый жест и надувает щёки. Имитируя взрыв.
Я фыркаю, смеясь.
Она улыбается.
— Почему ты думаешь, твоя магия взбесилась? — спрашивает она.
— Не знаю. Это самое долгое задание в моей практике.
Слово застревает в горле. Я уже какое-то время не думал о Лисе как о задании. Это неправильный ярлык, хотя я и не знаю, какой правильный, даже если бы она дала мне пощёчину. Она имеет собственную категорию, и я не до конца понимаю, что с этим делать.
— Может, моя магия бунтует. Принуждает меня. Швыряет во всё сразу, потому что мы тянем.
— Сколько воспоминаний ты обычно посещаешь?
— Двух-трёх обычно хватает. Это не особо сложный процесс.
Её взгляд ищет мой.
— Со мной иначе.
— Ага.
Во многих смыслах с Лисой иначе.
Я мог бы вернуться в отдел и снова попытаться увидеться с Изабеллой, но боюсь, это вызовет ещё больше вопросов. Я хочу довести всё до самого конца, каким бы он ни оказался.
Я хочу как можно больше времени с Лисой.
Лиса ведёт пальцами вверх по моей голой руке, потом вниз. Жадный до её прикосновений, я стягиваю одеяло, чтобы ей было легче меня касаться.
— Ты увидел что-нибудь полезное? — спрашивает она. — Вчера?