Глава 24
ЛИСА.
— Один Чонгук в комнате, уже отвлекает. Два — ощущаются как личное нападение.
Моё внимание мечется между Чонгуком, сидящим за кухонным столом с дымящейся миской супа, и Чонгуком, который прислонился к шкафу, скрестив руки на груди, и с яростной хмуростью наблюдает за своим более молодым «я». Похоже, это перемещение он переносит лучше, чем прошлое, и я думаю, не потому ли, что здесь, кажется, только мы.
Я, Чонгук и прошлый Чонгук.
— Это самый странный день в моей жизни, — бормочу я.
Чонгук фыркает с другой стороны комнаты.
— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ты в порядке? — осторожно спрашиваю я.
Он кивает, отсутствующим, далёким взглядом глядя на единственную зажжённую свечу в окне, на пламя, пляшущее в толстом, искривлённом стекле.
— Да. Со мной всё нормально, — он снова смотрит на мужчину, спокойно поедающего суп за столом, книга раскрыта у его локтя. Он чешет за ухом. — Я не… не в панике… как в прошлый раз.
— Хорошо.
Я переплетаю пальцы и пытаюсь изучать комнату, но взгляд всё время натыкается на мужчину, развалившегося за столом. Чонгук сидит точно так же, будто его тело просто не умеет не занимать пространство. Хотя у этой версии гардероб, конечно, поинтереснее.
— Почему ты так на меня смотришь? — глухо бурчит Чонгук с другого конца комнаты.
— Я не на тебя смотрю. Я на него смотрю.
Чонгук фыркает.
— Семантика, Лиса, — он подходит ближе и лениво, извилисто проводит ладонью вниз по моему позвоночнику. — Почему ты так на него уставилась?
Потому что его поношенная белая рубашка расстёгнута до середины груди, а две толстые подтяжки свисают с пояса на талии. Он выглядит как актёр исторической драмы на стероидах. Мои мысли — уж точно не пристойные.
— Рубашка, — бормочу я. — Подтяжки, — добавляю.
Лукавая улыбка трогает уголок его рта, осознание делает глаза ярче.
— А, — говорит он.
Как ему удаётся вложить в один слог столько самодовольного понимания, я никогда не пойму. Я просовываю руку ему под локоть и щипаю за бок.
— Заткнись.
— Не думаю, что хочу, — он смеётся, притягивая меня ближе, чтобы я не смогла ущипнуть снова. — Ты под впечатлением, Лиса.
— Конечно, — отвечаю я. И расслабляюсь у него в объятиях, моя рука обвивает его талию. Прошлый Чонгук перелистывает страницу, отламывает кусок хлеба. — Это же ты.
За маленьким окном волны бьются о скалы. Где-то вдали кричит птица. Над водой разносится звон церковного колокола.
А Чонгук сидит один за деревянным столом, и книгой в качестве компании.
Моё сердце ноет узнаваемой болью. Сколько раз по утрам я сидела за своим кухонным столом, глядя на воду за окном, наблюдая, как проходят лодки, и надеясь на что-то другое? Заполняя пустое место перед собой отвлечением, лишь бы не чувствовать боль одиночества?
— Моя мама каждый Сочельник зажигала свечу в окне, — говорит Чонгук рядом со мной. Он снова смотрит на окно. — Говорила, что так легче направить заблудших моряков домой на праздник. Что это на удачу, — его губы образовывают тонкую линию, лёгкие поглаживания по моей спине сбиваются, потом снова становятся ровными. — Иногда, когда я был в море, мне казалось, что я вижу её мерцание из гавани. Я совсем об этом забыл.
— Красивая традиция.
— Я так много всего забыл, — говорит он напряжённо. — Тот день на пляже. Я не осознавал, сколько именно, пока… пока не почувствовал это снова. Смех отца. Свечу. Это место. Мой дом.
Я прижимаюсь щекой к его руке.
— Расскажешь мне о них?
— Я не уверен, что помню.
— Попробуй.
Он выдыхает дрожащий вдох, и я чувствую, как его подбородок касается моей макушки. Лёгкое давление, будто он поцеловал меня в волосы.
— Мою маму звали… её звали Кива, — говорит он неровно. — Она любила петь, когда готовила, и она… вязала. Вязала кривые свитеры для моего отца, и он с гордостью носил их в море, хотя… хотя другие рыбаки подшучивали над ним, — он делает паузу, думая. Вспоминая. — Отец всегда целовал меня в макушку, когда я уходил из дома, даже когда я уже вырос. Он считал, что я слишком много времени провожу в море.
— А ты?
Чонгук пожимает плечами.
— Наверное. Уходить в море никогда не казалось правильным. Да, была работа, но было ещё что-то. Я всегда чувствовал притяжение. Словно мне нужно было что-то найти.
— Что именно?
— Не знаю, — задумчиво отвечает он. — Я умер, прежде чем нашёл.
— Жаль.
Он фыркает со смешком.
— По многим причинам, да.
Я смотрю на мужчину за столом, такого похожего на Чонгука и в то же время другого.
Моложе. Мягче. Ещё не закалённого временем и разочарованиями.
— С тобой здесь… легче, — говорит он медленно, низким, хриплым голосом.
Что-то мягкое, тёплое и светящееся загорается внутри меня. Будь у меня магия, думаю, она ощущалась бы именно так.
— Что именно? — спрашиваю я.
— Вспоминать, — говорит он. — Всё.
Он поворачивается ко мне, в уголках глаз появляются морщинки. На миг проступает ямочка, и я тянусь, чтобы провести по ней пальцем. Выражение лица смягчается, и он поворачивает голову, целуя мою ладонь.
Мужчина за столом продолжает несколько дрожащих тактов очередной рождественской песни, и моё сердце делает сальто в груди.
«Ты не один», — хочется сказать мне ему. — «Я здесь, с тобой».
— У тебя красивый голос, — говорю я вместо этого. Он хриплый, с надрывом — как та книга, раскрытая у него на столе, с потёртым корешком и выцветшими страницами. Несовершенный так, как всегда бывают настоящие вещи. Мне это нравится. — Как мне уговорить тебя спеть для меня?
— Никак, — он прищуривается, между бровями появляется задумчивая складка. — Ты сейчас слишком покладистая.
— Правда?
— Угу, — его пальцы снова поднимаются по моей спине. — Может, мне стоит почаще тебя целовать.
— Я люблю думать, что я всегда покладистая, — мои щёки вспыхивают. — Но, возможно.«Целуй меня как можно чаще», — умоляю я про себя. — «Целуй меня так, чтобы я не смогла забыть тебя».
Он говорит, что Сочельник — его крайний срок, что я забуду его, как только его магия утащит его прочь. Но я больше не могу скрывать свои чувства к нему. Не теперь.
Так что я попробую кое-что новое. Я буду жить моментом, не боясь того, что дальше, наслаждаться тем временем, что у нас есть, и ценить его таким, какое оно есть. Я не буду сжимать ожидания мёртвой хваткой.
Чонгук склоняет голову, выжидая.
— Ты не можешь поцеловать меня сейчас, — смеюсь я. — Ты должен сосредоточиться.
Его нос скользит вдоль моей щеки.
— Я очень сосредоточен.
— На воспоминании, Чонгук.
Он ворчит, затем выпрямляется.
— Ладно. Что я должен искать?
— Я не совсем уверена. Ты говорил, что искал что-то там, в море, да? — я машу рукой на воспоминание перед нами. — Как выглядит незавершённое дело?
— Понятия не имею.
Мой рот кривится. Это воспоминание совсем не изобилует вдохновением. Он ест суп в одиночестве за столом, читая книгу. Мебель простая. Никаких безделушек на столе, насколько я вижу. Только наполовину съеденное яблоко и горстка бронзовых монет. Скомканный лист бумаги и карандаш. Если только у него нет незакрытых гештальтов с овощной лавкой, я, правда, не знаю, что мы здесь делаем.
— Может, дело в книге, — я подхожу ближе и наклоняю голову, пытаясь разглядеть название.
— А может, в ложке, — бурчит Чонгук за моей спиной.
Я закатываю глаза, наклоняясь через Чонгука, опираясь рукой рядом с его рукой на стол. Его присутствие здесь, в прошлом, притуплено. Я не чувствую запах соли на его коже. Не чувствую тепла. Он переворачивает страницу и бормочет первую строку, прежде чем сделать ещё глоток супа. Я улыбаюсь у его макушки.
— Перестань, — говорит Чонгук у моего плеча.
— Перестать что?
— Строить мне глазки.
Я хихикаю.
— Я не строю глазки.
Я отворачиваюсь от мужчины за столом и начинаю рассматривать стены. Они такие же голые, как и мебель. Беспорядочная полка с книгами и подоконник с одной свечой. Рыболовные снасти, брошенные на маленьком столике у входной двери. Шляпа. Какое-то печенье, завёрнутое в платок. Его сапоги, стоящие в углу. Пальто на крючке. Компас со сломанной цепочкой.
— Вот, — говорю я, указывая на компас. — Что это?
Чонгук фыркает.
— Компас?
Я киваю.
— Эта штука никогда толком не работала. Не могла указать путь. Стрелка всё время крутилась и крутилась, не желая остановиться в одной точке, не говоря уже о том, чтобы указать на север, — он делает паузу. — Наверное, отец купил его задёшево у кого-то из ребят в баре. Скорее всего, это было проигранное пари.
Чёрт.
Я подхожу к заставленному книжному шкафу. Может, там что-то есть, спрятанное между книг. Организации, насколько я вижу, никакой, но…
— Лиса, — резко говорит Чонгук, его голос теряет игривость.
— Я не строю глазки! — повторяю я. — Для человека, прожившего несколько жизней, ты чертовски неуверенный, — и, почти шёпотом, проводя пальцами по корешкам книг. — И даже если бы строила… я просто смотрю на тебя.
Он игнорирует меня.
— Лиса, — говорит он снова, напряжённо. — Иди сюда.
Я поворачиваюсь к нему. Его кулаки сжаты по бокам, из-под костяшек вылетают искры и пляшут по тыльной стороне ладоней. Они обвивают его напряжённые мышцы, закручиваются спиралью, пока его руки не оказываются опутанными тонкими, сверкающими жгутами. Его глаза темнеют, линии тела напрягаются. Он почти вибрирует. Едва держится.
Он закрывает глаза на долгие две секунды, затем снова открывает. Внутри них вспыхивает нечто золотое.
— Иди ко мне, — говорит он. — Сейчас же, пожалуйста.
Я пересекаю маленькую комнату, и он тут же тянется ко мне, прижимая к своей груди. Он обнимает меня, искры с его рук шипят вдоль моего позвоночника. Магия не жжётся, но неприятно.
— Моя магия тянет куда-то. Мы уходим.
— Сейчас? Но мы же едва…
— Не по моей воле, Лиса. Держись за меня.