Глава 14
ЧОНГУК.
Три часа спустя, а я всё ещё думаю о Лисе.
Об изгибе её плеч. О её лёгком дыхании. О том, как волосы упали ей на лицо, чтобы она могла спрятаться от меня.
Лёжа на спине в не особенно удобной кровати, я смотрю в потолок своей спальни и наблюдаю, как свет скользит по нему. В каждом луче, пробивающемся сквозь тени, я вижу лицо Лисы, особенно то, как глаза наполнились слезами, когда я высмеял её за попытку помочь.
Я видел достаточно её прошлого, чтобы понимать, что она чувствует себя обузой для окружающих. Родители не дали ей ни капли тепла, и ей тяжело было найти своё место. Я знаю, что это её больная точка, но всё равно надавил.
Она права. Я был жесток.
— Чёрт, — рычу я, потирая ладонями глаза, пока перед ними не начинают плясать точки. — Насколько же сильно меня изменило из-за всех, кого я преследовал? Сколько себя самого я потерял?
Она не понимала, что говорит, когда заговорила о моём переходе дальше, но это не значит, что она заслуживала стать катализатором для моего раздражения. Она не заслуживала боли.
Я роняю руки на кровать. Завтра я вернусь в антикварную лавку. Заглажу вину. Объясню, что к чему. Попытаюсь как-то сформулировать, что чувствую, хотя для начала эти чувства ещё бы понять.
В любом случае, я поступлю лучше.
Пол скрипит в коридоре. Я приподнимаюсь на локтях, простыни сползают к бёдрам.
— Буилин? — зову я.
Годами кошек тянуло к моему маленькому дому у воды. Иногда они появлялись на крыльце. Иногда протискивались через окно, которое так и не закрывается до конца. За эти годы у меня было бесчисленное количество условных питомцев — приходящих и уходящих, когда вздумается.
Но Буилин остаётся единственной уже десятилетие, если не больше. Я представляю, как она вернулась, чтобы снова закопаться в мои простыни на ночь. Или для очередного набега на стопки книг в гостиной.
— Чонгук? — откликается голос.
Появляется Лиса, вырисовываясь в дверном проёме на фоне света из окон. На ней снова её крошечная пижама, та самая, вся в маленьких леденцах, и у меня пересыхает во рту от одного вида.
Бледная кожа. Плавный изгиб бёдер. Узкая полоска обнажённого живота под подолом майки. Голые плечи и золотистые волосы, в лунном свете ставшие серебряными.
— Лиса? — мои пальцы сжимаются в простынях по бокам. — Что ты здесь делаешь?
— Не могла уснуть, — бормочет она, протирая кулаком глаз. — Не после того, как мы всё так закончили. Я… — она опускает руку. — Я плохо переношу конфликты. Как ты, наверное, уже заметил.
Она подходит ближе к кровати, шаркая босыми ступнями. Её колени упираются в матрас, и она без колебаний забирается ко мне, перелезая через меня, всё ещё запутанного в простынях. Слишком много касаний, слишком быстро. До этого я позволял себе дотрагиваться до Лисы дозировано, по чуть-чуть, а сейчас она словно развернула передо мной пир. Я хватаю её за бёдра, когда она обвивает руками мои плечи, голые бёдра прижимаются к моим бокам. Тонкая бретелька сползает ей с плеча к локтю, и ткань едва прикрывает линию груди.
— Я не хотела тебя разозлить, — шепчет она, утыкаясь носом в моё голое плечо. Я мучительно ясно осознаю, как мало ткани между нами. — Я, правда, хотела помочь.
— Я не злюсь, — отвечаю, всё ещё ошарашенный её внезапным появлением, но явно недостаточно, чтобы это всерьёз оспаривать.
Прижимаю ладонь к её пояснице и притягиваю ближе, веду пальцами вдоль позвоночника, пока не могу вплести руки в её волосы. Моя магия гудит тихим одобрением, кожа покалывает в каждой точке соприкосновения.
В тишине моей спальни Лиса возится у меня в объятиях. Слышно только шуршание простыней и ровный ритм её дыхания. Не знаю, как она меня нашла, но рад, что она здесь. Я сжимаю её крепче, и её подбородок утыкается мне в плечо.
— Я не должен был так реагировать, — говорю я, собирая все её волосы в ладони и давая им скользнуть сквозь пальцы. — Ты на меня злишься?
— Нет. Я не злюсь.
— Должна бы.
— Да, наверное, — она устраивается у меня на коленях ещё удобнее, и я глухо рычу, пальцы впиваются ей в бёдра.
Она так хорошо чувствуется верхом на мне, её вес вжимает меня в матрас. Она кажется такой осязаемой. Настоящей. Я заваливаюсь спиной на подушки, чтобы видеть её, и скольжу ладонями к её бёдрам.
Она остаётся сидеть, устроившись у меня на коленях, словно какая-то лунная богиня.
— Может, завтра и буду, — говорит она. — А сегодня…
Она ведёт ладонями по моим плечам, затем по голой груди, ниже, к тому месту, где простыни сбились низко на бёдрах. У меня выгибается спина, глаза закрываются. Никто не прикасался ко мне уже так много лет. Это… неописуемо.
Она просовывает пальцы под перекрученную фланель простыней и тянет их ещё ниже. Холодный ночной воздух касается разгорячённой кожи.
— Сегодня, — продолжает она, её дыхание в ямке у моего горла. Кончики волос щекочут мои руки. — Сегодня я хочу от тебя чего-то другого.
Её рот зависает над моим. Я хочу почувствовать её губы на себе до безумия.
Поцеловать. Поглотить. Заклеймить.
Я просыпаюсь рывком, сердце колотится в груди. Кровать пуста, простыни скручены вокруг талии. Я до сих пор чувствую тяжесть Лисы на коленях, её мятный вкус на своих губах. Член твёрдый между ног, магия поёт в крови.
Я заваливаюсь обратно на кровать и закидываю руку на глаза, выдыхая со стоном. Жар пульсирует в венах, собираясь где-то низко, между бёдер. Лиса — в той пижаме. Лиса — с её поцелуями на моей коже.
«Лиса, Лиса, Лиса».
Я колеблюсь, затем просовываю руку под одеяло и охватываю себя пальцами. Сжимаю себя, и бёдра дёргаются навстречу.
Сон. Это был сон.
Впервые за более чем столетие мне приснился сон.
И приснилась мне Лиса.
— Блядство, — бормочу я.
ЛИСА.
Чонгук появляется на моём крыльце спустя три дня, с чашкой кофе в руке и виноватым выражением на лице.
Ни то, ни другое меня особо не впечатляет, и я игнорирую дверь, когда он нажимает на звонок. Вместо этого смотрю на него через камеру, продолжая мыть инжир, который сдуру купила утром на рынке.
Я решила, что сварю своё, блядское, варенье. Хочу получить хоть что-то хорошее из всей этой истории с призраками. Варенье выглядит самым вероятным кандидатом на «плюс».
Варенье не стало бы орать на меня в подсобке.
Варенье ещё и не игнорировало бы меня три дня подряд, хотя он сказал, что объявится. Я уже начинаю думать, что история с кошкой была полной чушью. Помимо всех людей, которые хоть сколько-нибудь были для меня важны, меня теперь игнорирует ещё, буквально, призрак.
Моя жизнь — просто шутка.
Телефон снова пикает, на экране — Чонгук, опирающийся рукой о дверной косяк. Не то чтобы мне не всё равно, но на размытой картинке он выглядит раздражённым. Волосы торчат во все стороны, воротник фланелевой рубашки перекручен. Будто его по дороге накрыло торнадо. Или мусоровозом.И правильно. В прошлый раз он вёл себя как придурок. Должен бы выглядеть хуже, честно говоря. Эта завитушка на лбу — просто оскорбление. Намёк на ямочки — вообще преступление.
Он снова жмёт на звонок.
Я продолжаю его игнорировать.
— Я могу просто материализоваться у тебя на кухне, знаешь ли, — лениво сообщает он, его голос звучит высоко через динамик телефона. Он щурится в камеру. — Я стараюсь быть вежливым.
— Ты не особо старался быть вежливым в моей подсобке, — говорю я сама себе, слишком усердно мою инжир, и тот скользит то туда, то сюда по раковине.
Я цепляюсь за свою злость, как кошка за мышку. Мне до смерти надоело, что ко мне относятся как к расходному материалу, будто мои чувства не имеют значения. Будто если реальная я не совпадает с чьими-то ожиданиями, то со мной можно не считаться. Всё, что я сделала — предложила идею. Я не… не запирала его в кладовке и не требовала подчиниться моей воле. Всю жизнь я слушаю, как люди вслух формулируют своё разочарование, что я до чего-то не дотягиваю. Мне не нужна эта же фигня ещё и от мёртвых.
— Лиса, — пробует он снова.
Его тело слишком большое для моего крыльца. Он опускает голову, словно уже не в силах держать её поднятой. Когда снова поднимает взгляд на меня в камеру, выражение лица у него искреннее.
Я фыркаю. Уверена, он репетировал этот приём перед зеркалом. Лет двадцать подряд.
— Лиса, — повторяет он. — Открой дверь.
Я стучу намыленным костяшкой пальца по экрану.
— Назови хотя бы одну хорошую причину, почему я должна впустить тебя, — говорю я в динамик.
— Ну, я при…
— Если ты сейчас скажешь, что привязан ко мне на праздничный сезон, я… я… — я взорвусь на крошечные конфетти из ярости прямо у себя на кухне. Швырну этот инжир в свои исторически ценные окна. — Я сделаю что-нибудь не очень хорошее, — заканчиваю я.На камере я вижу, как уголок его рта дёргается в раздражающе-обаятельной ухмылке.
Он должен бы дрожать от холода, а не улыбаться.
— И что это подразумевает, Лиса? — спрашивает он.
— Я не поделюсь с тобой вареньем, которое варю.
У него приподнимается бровь.
— Варишь варенье?
— Варю. И не поделюсь ни граммом, пока не услышу от тебя искренние извинения.
Часть внутреннего пафоса тут же сдувается, я оседаю. Я не очень хороша в том, чтобы чего-то требовать от людей, ещё хуже — в том, чтобы стоять на своём. Обычно я первая прошу прощения, даже когда не обязана. Единственное, что я ненавижу ещё сильнее, чем то, что меня постоянно недооценивают и не ценят, — нагонять пургу. Такое чувство царапает сердце до тех пор, пока я не начинаю сгибаться в три погибели, лишь бы всем другим было комфортно.
— Я понимаю, что случайно задела твоё больное место, но тебе необязательно было быть грубым, — продолжаю я, всё ещё прижимая палец к телефону.
«Необязательно было ранить мои чувства», — этого я не добавляю вслух. — «Не тогда, когда я думала, что мы, возможно, друзья».
— Можно я зайду? Мне нужно видеть твоё лицо, когда я с тобой разговариваю, — он выпрямляется, поднимая к лицу картонный стаканчик. — Я принёс тебе мятный напиток.
Я бросаю инжир в дуршлаг и топаю к входной двери, вытирая руки о пижамные штаны. Сегодня на мне вишнёво-красная фланель, свободный комплект, который я натянула сразу, как вернулась с фермерского рынка.
Глаза Чонгука вспыхивают, когда он меня видит, быстро скользят вниз, к моим босым ступням, и обратно.
Я не могу понять, что это за выражение у него на лице. Да и не особо хочется.
— Ты не можешь купить моё прощение дорогими праздничными напитками, — заявляю я.
Ложь. Моё прощение вполне можно купить дорогим праздничным напитком, особенно если он не забыл попросить взбитые сливки. Но я хочу попробовать что-то новое — вариант, где я не сдаюсь сразу ради чужого удобства.
Чонгук протягивает стаканчик.
— Знаю.
Я выхватываю его.
— И я не хочу слышать ни слова о моём наряде, — предупреждаю я.
Я боюсь, если он скажет ещё хоть что-нибудь уничижительное в мой адрес, меня просто разломит пополам.
— Мне кажется, ты хорошо выглядишь, — его взгляд опускается куда-то на уровень моих бёдер, он делает длинную паузу. Его кадык дёргается. — Эта… э-э. Очень милая.
Я закатываю глаза и делаю глоток. Кофе всё ещё горячий. Интересно, он использовал магию, которую так ненавидит, чтобы сохранить его тёплым, или просто бежал от того места, которое зовёт домом.
Я-то не знаю, потому что Чонгук со мной не делится. Я для него просто работа.
Пункт в списке дел, который нужно вычеркнуть.
— Хочешь ещё сделать комплимент моим волосам? — киваю на беспорядок на макушке. — Или, может, моим потрясающим организаторским способностям? — я обвожу рукой гостиную. Заставленные до отказа книжные полки, каминная полка, утыканная пустыми рамками и безделушками так сильно, что удивительно, как она ещё не провисла. — Что ещё?
Чонгук хмурится.
— Ты думаешь, я неискренен?
— Думаю, ты говоришь приятные вещи только потому, что на днях вёл себя как придурок, — я делаю ещё один большой глоток своего напитка, выигрывая время и по крупицам собирая смелость. — Но я не хочу, чтобы ты делал мне комплименты только потому, что тебе плохо от содеянного.
— Это не так.
— Разве?
Я слишком хорошо отличаю, когда кто-то искренен, а когда ему от меня что-то нужно. Чонгук хочет двигаться дальше. Он не даёт мне об этом забыть. Я для него всего лишь средство достижения цели. Наш разговор в подсобке окончательно это доказал.
— Слушай, — смотреть на его лицо становится слишком тяжело, поэтому я смотрю на свои босые ноги.
Вчера вечером я накрасила ногти на пальцах ярко-красным, потому что это меня порадовало. Потому что я всегда умела создавать себе счастье сама, когда окружающие решали, что я не стою усилий. — Мы можем просто заниматься своим делом. Нам не обязательно продолжать вот это.
— Вот это?
— Часть, где ты делаешь вид, что ты мой друг.
Чонгук подходит ближе, ставя ботинки по разные стороны от моих босых ступней. Его пальцы мягко касаются моей нижней челюсти, пока я не поднимаю взгляд. Его глаза — грозовые тучи, между бровями тяжёлая складка. Выражение лица будто высечено из камня, все черты острые. Впервые, наверное, я по-настоящему верю, что он — нечто… иное. Он выглядит внушительно. Будто забрал с собой часть моря, когда умер, и теперь оно бушует внутри него.
— Я ничего не изображаю, — говорит он. — Когда я говорю, что ты выглядишь чудесно, я это имею в виду, — он ведёт пальцем по линии моего подбородка. На краткий миг мне кажется, что он дрожит. Но потом он опускает руку, и я приказываю себе не выдумывать того, чего нет. — Иногда мне кажется, что я с тобой даже слишком честен.
— Ты мне ещё ничего честного не сказал, — фыркаю я.
— Я был с тобой честнее, чем с кем-либо ещё, Лиса, — он трёт ладонью подбородок. По-прежнему стоит слишком близко. — Я должен перед тобой извиниться.
— Да, — соглашаюсь я. — Должен.
Его глаза ищут мои, рот сжат в жёсткую линию.
— Лиса, я…