Глава 13
ЧОНГУК.
Мы очутились обратно в кладовке со спутанными конечностями, приглушёнными ругательствами и маленьким взрывом инжирного джема.
— Я не понимаю, зачем тебе было хватать всю банку, — моя липкая рука запутывается в её липких волосах, пока наши липкие свитеры впечатаны в такие же липкие полки. — Есть причина, по которой вещи из прошлого с собой не забирают.
Это путешествие снова было пустой тратой времени. Ничего мерзкого за Лисой не обнаружилось, если не считать запредельной тяги к сладкому. Мы смотрели, как она делает рождественский джем с женщиной в поварской униформе, аккуратно перевязывает каждую банку бантом в мелкую клетку. Она даже не попыталась облизать ложку во время готовки.
Абсолютный провал.
— Может, это следовало озвучить в тот момент, когда я её брала.
— Я сказал «стой».
— Это могло касаться примерно миллиона вещей, Чонгук. Ты не конкретизировал!
Я так сжимаю челюсть, что зубы клацают. Эта женщина.
— Я столько лет пытаюсь найти этот рецепт, — продолжает Лиса, голос глухо звучит у меня в груди, мы всё ещё отчаянно пытаемся распутаться. Она встряхивает запястьем, и комок джема с шлепком падает на пол. — Я не подумала, что банка взорвётся от перемещения с нами.
— Банка не взорвалась в конце пути. Банка взорвалась где-то посередине, о чём свидетельствует текущее положение вещей. Нам повезло, что осколки стекла не вонзились мне в череп.
— Ты призрак, — шипит она. — Насколько мне известно, второй раз умереть ты не можешь. И если бы стекло куда-то и прилетело, ты бы, скорее всего, это заслужил.
По дороге, пока нас швыряло по времени, джема явно стало больше. Иначе я не могу объяснить, почему он… везде. На шее. Стекает по груди под рубашку. На руках. В волосах.
И сама Лиса держится за меня с тем же отчаянием, что и джем — обвила руками мою талию и не отпускает. Она прилипла ко мне, как только я выдернул нас из воспоминания, боясь, что оставлю её там. Я чувствую каждый изгиб, где её тело идеально совпадает с моим. Линию бёдер, мягкое касание груди. Каждый раз, когда она шевелится, я теряю ещё один кусочек здравого смысла.
Вот. Вот почему я выдумал отговорку про кошку и держался подальше. Я надеялся, что время на расстоянии внесёт ясность. Что даст мне прояснить мысли.
Боюсь, стало только хуже. Я не переставал думать о Лисе ни на секунду.
— Лиса, — я сжимаю её бёдра и зажмуриваюсь. — Перестань двигаться.
— Это ты прижал меня к полке, — она снова прижимается, изгибаясь всем телом.
Мои бёдра оказываются как раз между её бёдер, её волосы лезут мне в лицо. Она пахнет мёдом и сахаром. Как одна из тех сладостей, с которыми никогда не расстаётся.
— Это вышло случайно, — сквозь зубы произношу я.
Она не собиралась устраивать взрыв посреди перемещения. Я не собирался прижимать её к стене всем телом. И, тем не менее, мы здесь. Двое упёртых идиотов. — Наверное, я поскользнулся на твоём чёртовом джеме.
— Ну, сейчас ты не скользишь, — огрызается она.
Одна ладонь упирается в металлическую полку, она, наконец, к моему отчаянному облегчению, замирает оперевшись об меня. Наше дыхание смешалось в одном ритме, пока мы пытаемся выровнять его. Тело кажется тяжёлым, пульс стучит у горла и в ладонях.Так легко было бы провести рукой от её бедра к бедру, сжать пальцами эти чёртовы идеальные округлости, нащупать ладонью её восхитительную задницу и поднять. Я мог бы прижаться к ней полностью за одно мгновение, оставив её рот в каких-то сантиметрах от своего. Интересно, она на вкус как тот самый джем, который ей захотелось протащить из прошлого? Или как что-то тёмное? Насыщенное?
Я не двигаюсь. И она — тоже. Мы вдвоём, прижатые друг к другу в темноте. Я стою на краю выбора, и искушение тянет меня за рукав.
— Всё нормально? — спрашиваю я.
Она тихо смеётся мне в шею. Кожа реагирует мурашками.
— Ага, супер, — говорит она. — Только что наблюдала, как маленькая я варю рождественский джем с женщиной, которую наняла мама, потому что ей самой было некогда. Вся измазалась джемом, рецепт которого ищу уже двадцать лет. Попыталась взять хоть что-то для себя, и вот это что-то в итоге везде, только не там, где мне надо.
— А где тебе надо?
— На тосте, желательно, — она смотрит на джем, размазанный по рукаву свитера, и вздыхает. — Я даже попробовать его не успела, — добавляет печально.
Я сваливаю всё на выражение у неё на лице и на вязкий, тягучий гул, всё ещё сидящий у основания черепа после того, как нас в очередной раз прокрутило в центрифуге времени. На эту яростную, зияющую боль в груди. Других объяснений тому, что я тянусь к ней и обхватываю её лицо ладонью, чтобы собрать пальцем след сладкого инжира под подбородком, у меня нет.
Кожа у неё тёплая, и джем тоже тёплый. Липкий. Полный, абсолютный хаос.
Я подношу палец ко рту и облизываю.
Вкус приглушённый, но есть. Сладкий и терпкий. Острый всплеск, который вспыхивает, и гаснет. Это самое близкое к нормальному вкусу, что я чувствовал за десятилетия.
И сразу хочется ещё.
— Вкусно, — говорю я.
— Ты же говорил… — она сглатывает, пристально глядя мне на рот. — Говорил, что ничего не чувствуешь.
— Иногда мне достаётся намёк на вкус, — отвечаю я, и собственный голос звучит так, будто доносится издалека.
Я углубляюсь в тропу, на которой мне не место, но у Лисы приоткрыт рот, на её шее ещё пятна джема, и я слишком давно не позволял себе чувствовать что-то, кроме тщательно взращенного равнодушия.
— Понятно, — тихо говорит она.
Лиса на секунду колеблется, а потом берёт мою руку в свою. Кончиками пальцев она проводит по основанию ладони, задерживаясь на шраме, происхождения которого я не помню, и только потом зачерпывает ещё немного разлетевшегося джема. С опущенной головой подносит указательный палец ко рту, щёки чуть впадают, когда она облизывает его. Моя рука дёргается в её ладони. Приходится сильно стиснуть зубы, чтобы не сделать чего-нибудь безрассудного.
Она издаёт удивлённый звук.
— И как тебе?
— Вкусно, — повторяет она, смешок застрял где-то в горле, глаза ярко блестят в маленьком тёмном помещении, пока она смотрит на меня снизу вверх. В этом полумраке они похожи на виски. Стакан наполовину полон, на дне один кубик льда. — Почти стоило всего этого бардака.
Я шевелюсь и снова чувствую джем на груди, как он липнет к рубашке.
— Почти, — соглашаюсь. — Мне вытереться или хочешь ещё попробовать?
— Я в порядке, — говорит она, в голосе всё ещё хрипотца, руки нервно сцеплены в замок.
Не знаю, ей неловко из-за ситуации, моего провалившегося самоконтроля или из-за джема, который сейчас прописался у неё в волосах, но мне не хочется, чтобы её так выкручивало из-за меня. Я тянусь к тому месту внутри себя, где живёт моя магия, и дёргаю за неё.
Липкие следы на груди, руках и шее исчезают. Лиса с облегчением выдыхает.
— Ещё одно захватывающее путешествие в моё прошлое, ага?
Она разглаживает ладонями переднюю часть свитера, проверяя, не пропустил ли я какие-нибудь пятна.
— Ага, — я тянусь вперёд и делаю вид, что вытираю джем с её локона. Волосы у неё такие мягкие, будто шёлк. Я заправляю прядь за ухо и опускаю руку. — Ты продолжаешь быть образцом примерного поведения.
— Постарайся не звучать настолько удивлённо, — фыркает она.
— Я не удивлён, я… — растерян. Раздражён. Я делаю всё ровно так, как должен, и ничего не меняется. Она не та, кем должна быть. Мы застряли в каком-то лимбо, где ни я с места не сдвигаюсь, ни она. Я смертельно устал от этого болота. — Я пытаюсь понять, чем всё это закончится для нас обоих.
— Я об этом думала, — колеблется она.
— О чём? — прищуриваюсь я.
Она комкает подол свитера в кулаках, то расправляя пальцы, то снова сжимая их.
— Может быть, ты здесь не из-за меня, — медленно говорит она. Её взгляд взлетает ко мне, проверяя реакцию. — Может быть… ты здесь из-за себя.
Я провожу рукой по губам.
— Это что ещё значит?
Она отталкивается от стеллажа.
— Может… может, есть что-то, что тебе нужно сделать. Чтобы двинуться дальше, ну. Ты говорил, что давно здесь… может, я должна тебе помочь, — она плотно сжимает губы, размышляя. — У меня антикварная лавка. Не думаю, что тебя ко мне приставили случайно, — в глазах вспыхивает восторг, черты лица светлеют от энтузиазма. — Может, здесь есть что-то твоё. Как талисман какой-нибудь. Может, он удерживает тебя на месте или… не знаю. Может, есть что-то, что ты должен увидеть со мной. Мы могли бы вместе это искать.
Из меня вырывается грубый звук, слишком острый, чтобы быть смехом. Сама мысль о том, что после ста лет в одном и том же месте я вдруг смогу двинуться дальше — это… в лучшем случае смешно. В худшем — невыносимо. Нет тут никакого «дальше». Есть только это. Бесцельное, бесформенное существование, где мне ничего нельзя удержать. Где я медленно и мучительно теряю всё, что когда-то делало меня человеком.
А то, что Лиса — женщина, которую я едва знаю, каким-то образом ключ к тому, чтобы обрести покой…
Слишком…
Издёвка. Иначе быть не может.
Только вот надежда в её взгляде не пропадает и не гаснет.
— Я сказала что-то смешное? — спрашивает она.
— Ты серьёзно.
— Разумеется, серьёзно, — отвечает она. — С чего ты взял, что я шучу?
Я, проводя рукой по волосам, потом фиксирую ладонь на затылке. Сжимаю, надеясь, что давление заглушит жужжание в груди.
— Для начала — твоё полное незнание того, как я вообще существую.
Я вздыхаю, пытаясь убрать хоть часть яда из голоса. Но не могу. Не получается, потому что она понятия не имеет, как больно, когда то, чего ты хочешь больше всего, болтается перед носом, словно лакомство, которое тебе никогда не достанется.
— Ещё пару недель назад ты вообще не знала, что призраки существуют. Всё это так не работает.
— Я понимаю, что многого не знаю, но подумай. Мы отправляемся в мои воспоминания, и ты ничего ужасного во мне не находишь. Мы уже несколько раз были в прошлом, и каждый раз — что-то до смешного обыденное.
— Лиса… — пытаюсь вставить я.
— Я не думаю, что я плохой человек, — она повышает голос и обрывает меня. — По крайней мере, не такого типа плохой, с каким ты обычно имеешь дело. Я просто человек, который старается, иногда ошибается, — она наклоняет голову. — Скажи честно. Ты видел хоть что-то, из-за чего меня стоило бы преследовать?
— Я не видел, но…
— Тогда, мне кажется, вот он ответ! — лицо у неё загорается, глаза широкие и яркие, светятся, как полированная медь. Она перестаёт крутить руками и машет ими между нами. — Ты сказал, что застрял, что думал, будет как-то иначе. Сказал, что ошибок не бывает. Может, мы просто смотрели не под тем углом.
— Не под тем углом, — повторяю я, чувствуя, как грудь постепенно немеет.
— Может, это то, что нужно тебе. Не мне, — кивает она.
Я обдумываю такой вариант. Когда я только стал призраком, то как раз на такое и надеялся. Часами, днями, неделями я это пережёвывал. А потом недели стали месяцами, месяцы — годами. Я перелопатил каждую деталь своей жизни, пытаясь найти тот момент, когда заработал себе на эту бездонную вечность. Выверял всё так дотошно, что детали расплылись в моих воспоминаниях. Я едва помню, кем был. Что делал.
Я всё время ждал выбора — шанса.
Но когда он так и не появился, понял, что был дураком.
Для меня никаких «жили долго и счастливо» нет. Нет никакого… света в конце тоннеля. Есть только это.
Через десять лет я отпустил надежду. Через сто — отпустил и ожидания.
И теперь Лиса решила, что может всё исправить. Что может исправить меня.
— Давно ты об этом думаешь? — удаётся спросить.
— Ну, я сегодня утром разговаривала с Сашей и… — улыбка Лисы дрогнула.
— Сегодня утром, — повторяю я, чувствуя, как раздражение нарастает в груди.
Оно переливается через край, и вот я уже весь с головой в нём, как в том самом джеме, который ей приспичило притащить из прошлого. У неё нет на это права. Нет права давать мне надежду, когда я уже не помню, как это — её иметь.
— Ты час пытаешься разобраться в том, о чём почти ничего не знаешь, и я должен поверить, что у тебя внезапно нашёлся ответ?
— Чонгук… — её плечи опускаются.
— Спасибо тебе, Лиса, — говорю я, чувствуя, как раздражение сворачивается во что-то более тёмное. Грубое. Дикое. Моя магия лижет изнутри грудную клетку в предупреждении, жарко и карающе. Я игнорирую её. — Я так рад, что ты, наконец, нашла решение тому абсолютному аду, в котором я живу.
— Чонгук, — повторяет она, шёпотом.
В выражении её лица не осталось ни капли восторга. Я вырвал из неё весь свет и растёр его в кулаках, но не могу остановиться. То, что она только что сделала, кажется высшей жестокостью.
— Женщина, прожившая всего лишь мгновение по меркам моей жизни, каким-то образом оказывается ключом к моему спасению. Даже не понимаю, как раньше этого не заметил, — продолжаю я, и мой сарказм — как лезвие между нами. — Спасибо, Лиса. Ты такая полезная. Не удивлён, что вокруг тебя толпы желающих быть рядом.
Удар попадает точно туда, куда я и целился. Она вздрагивает и резко втягивает воздух.
— Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть помочь. Это не причина, по которой я одна, — говорит она. Замирает. Сглатывает. Глаза наполняются блеском и влагой. — Не обязательно быть жестоким, — заканчивает шёпотом.
— Мне не нужна твоя помощь. Я никогда о ней не просил. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — объясняю я.
Десять минут назад я изо всех сил пытался её не поцеловать. Сейчас мне едва хватает сил просто находиться с ней в одном помещении. Жестока здесь она, и даже не понимает этого. Она предлагает мне вещи, которые не в силах выполнить.
— Ты не можешь… — я пытаюсь успокоиться. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо поднимала эту тему снова. Никогда.
Её смех лишён малейшего намёка на веселье. Грустный и пустой. Она обнимает себя руками.
— Можешь об этом не беспокоиться.
Моя магия рычит в груди. Мне нечем дышать. Мне необходимо выбраться отсюда. Мне нужно быть подальше от неё.
— Отлично, — огрызаюсь я.
Она кивает, зубы проходятся по нижней губе. Поворачивается ко мне спиной, пока собирает банки с полиролью и тряпку, которую я швырнул на верхнюю полку, лицо спрятано в волосах. Один раз она всхлипывает, и у меня желудок проваливается куда-то к пальцам ног. Первый укус сожаления щиплет сознание, которое следовало бы оставить в прошлом, как только я стал призраком.
Я благодарен за то, что она стоит ко мне спиной, так мне не приходится видеть выражение её лица. Возможно, с достаточной долей упрямства и слепого оптимизма я смогу забыть, что сделал ей больно нарочно.
Но гордость не даёт мне извиниться. Моя собственная рана.
— Я пойду, — говорит она, когда собирает все свои принадлежности.
Поворачиваясь, едва удостаивает меня взглядом. Я так привык к её выразительному лицу, следящему за каждым моим движением, что внезапное отсутствие её внимания ощущается как оборванный канат. Погасший свет. Она выдавливает натянутую улыбку, взгляд застревает где-то у меня на шее, а не на лице.
— Уверена, мы увидимся через день-другой.
Она не ждёт ответа. Протискивается мимо меня к выходу из кладовки, потом на секунду замирает, повернув голову в полоборота.
— Я рада, что с твоей кошкой всё в порядке, — шепчет она.
Уходит, не добавив ни слова, оставляя дверь в подсобку открытой. Я остаюсь в темноте, устремив взгляд на то место, где она только что стояла. Даже когда я сорвался и изо всех сил старался причинить ей боль, такую же, как чувствую сам, она выше этого и остаётся хорошим человеком.
Из лавки доносится приглушённый гул голосов. Тихий разговор, а потом вспышка смеха. Я дёргаю за свою магию, как только слышу низкий, хрипловатый смешок Лисы, пробирающийся сквозь стеллажи в крошечную кладовку в глубине.
Я не хочу его слышать.
И не уверен, что заслуживаю.