ДОБРЫЕ ДУХИ

  ЛИСА.
Выбор. Мозг цепляется за это слово, пока Саша продолжает вслух перечислять удобства в её версии загробного мира, в основном связанные с едой. Разве Чонгук не говорил, что ожидал чего-то другого? Чего-то лучшего?
Может, у него не было выбора. Он сказал, что привязан ко мне на праздничный сезон, но, возможно, он привязан и к этому месту. Застрял, пока не сделает то, что должен.
Пока я не отработаю свои предполагаемые грехи.
Я хмурюсь, глядя на набор столового серебра.
   
— Мама была уверена, что в нашей кухонной кладовке живёт призрак, — продолжает Саша. — Она говорила, что у него осталось незаконченное дело с рецептом хлеба, который он никак не мог довести до идеала, и поэтому он всё время рассыпает по полу муку, — она косится на меня. — Но она не знала, что муку рассыпала моя сестра. У Елены была одержимость леденцами на самой верхней полке, а мешок с мукой был лучшей заменой табуретке.
   
— От Елены я не ожидала бы ничего другого. Как и от твоей мамы, — смеюсь я.
   
Там, где мои родители жеманны и до занудства правильны, мамы Саши — открытые и лёгкие, как ветер. Они заглядывают каждые пару недель с партией свежего органического печенья и умиляются нашим новым находкам. Саша в такие моменты всегда смертельно смущена, а я — смертельно завидую. Я бы многое отдала за то, чтобы меня любили так громко и сильно.
   
— У мамы был мощный период «шестого чувства». Она была уверена, что любое шевеление — чьи-то незавершённые дела.
   
Она заканчивает с ножом и откладывает его. Берёт следующий.
   
— Может, в этом и ответ. Незавершённые дела.
   
— Хм. Возможно.
   
Чонгук никак не вписывается в мои стереотипы о призраках. Не похоже, что им движет злость или злоба. Особенного энтузиазма или пыла в его роли тоже не наблюдается. Как и в его магии. Да и вообще… ни в чём. Такое ощущение, что он просто существует. Плывёт по течению.
   
Входная дверь магазина скрипит. Я автоматически вскидываю голову, но в проёме никого. Через секунду мимо пролетает рыжее размытое пятно.
Плечи расслабляются. Я не видела Оливера с тех пор, как она притащила мне на крыльцо письмо. Уже начинала волноваться.
   
— Эта кошка — катастрофа, — фыркает Саша.
   
— Тсс. Она милая.
   
— Она тобой вертит ради лакомств. А ты ещё и достаточно добра, чтобы каждый раз вестись, — она тянется к банке с полиролью и хмурится. — Полироль закончилась. Схожу, принесу ещё из подсобки.
   
— Нет уж, — останавливаю я. — Я сама.
   
Мне не нужна ещё одно Сашино «пропала на полдня». В прошлый раз, когда я проверила, она уже повесила в своём читальном уголке гирлянду. Удивительно, что она вообще оттуда выходит.
   
— Я сейчас, — говорю я.
   
Хватаю пустую банку и ухожу к подсобке.
Незавершённые дела. Может, он здесь из-за этого? Он говорил, что умер молодым, что никогда не ожидал стать призраком, значит, возможно… возможно, ему нужно что-то, чтобы двигаться дальше.
Какой-то предмет? Что-то из моего магазина. Может, мои плохие решения — лишь часть причины, по которой он здесь. Может, я смогу искупить прошлые проступки, если помогу ему. Помогу разобраться с его незавершёнными делами — какими бы они ни были.
Может, это и есть мой путь вперёд.
   
Оливер вьётся у меня под ногами, пока я иду вглубь магазина, выгибает спину и тычется головой в мой ботинок, пока я вслепую ищу выключатель в кладовой. Она мяукает в ответ на внезапную вспышку света, маленькая мордочка задрана ко мне.
   
— Прости, малышка. Сегодня без лакомств.
   
Я наклоняюсь, чтобы почесать её по голове, но пальцы покрыты полиролью. Оливер шипит и удирает, едва я прилипаю и тяну её мягкую шерсть, по пути сшибая маленькую статуэтку русалки. Я вздыхаю и пытаюсь стереть с пальцев эту смесь шерсти и полироли об юбку.
Лампочка под потолком кладовки мигает пару раз и перегорает с тихим щелчком, погружая комнату во тьму.
   
— Ну конечно, — бурчу я, шаря по полкам в поисках нужной коробки. — Может, мне повезёт, и Кровавая Мэри тоже решит, что привязана ко мне на праздники.
   
— Сомневаюсь, — отзывается голос прямо у уха. Море и специи. Кофе и гвоздика. — Мэри не то чтобы душа компании, да и праздники она ненавидит.
   
Рука дёргается, и коробка с полиролью летит на пол. Банки стучат о доски так часто, словно по стеклу барабанит дождь, пока сердце отчаянно пытается выскочить из груди.
Чонгук стоит у меня за спиной, руки в карманах. В темноте он почти сплошная тень, но этот низкий смешок я теперь узнаю в любом месте.
   
— Привет, Лиса.
   
Я бью его по плечу. Плевать на полироль и кошачью шерсть, он заслужил.
   
— Мы вроде говорили, что ты не будешь меня пугать!
   
Он пожимает плечами и чуть отходит, наклоняясь, чтобы собрать банки, которые всё ещё катаются по полу.
   
— Не смог удержаться, — говорит он. — И ты думала так громко, что всё равно бы меня не услышала.
   
— Ну, так хоть попытайся в следующий раз, — бурчу я.
   
Он тянется за банкой, которая закатилась за мою ногу, и его предплечье скользит по моей икре. Кожа покрывается мурашками.
   
— Где ты был?
   
Чонгук выпрямляется, прижимая банку к груди. Быстро оглядывает полку и ставит её на место, оставляя ладонь на стойке, будто ему нужна опора. Внутренняя сторона его бицепса в каких-то сантиметрах от моего лица.
   
— Я был поблизости, — уклончиво отвечает он.
   
— Поблизости.
   
— Ага.
   
Слово у него выходит с коротким хлопком.
   
— Прошло пять дней, — я запинаюсь, ощущая, как смущение вспыхивает внутри, как солнечная вспышка. — Не то чтобы я… не то чтобы я вела отсчёт.
   
К счастью, Чонгук, похоже, промах не замечает.
   
— Прошу прощения. У меня тут был… — он делает паузу, — небольшой инцидент.
   
Он говорит «инцидент», будто «я в переулке избавился от тела, а потом поглотил душу, чтобы продлить своё существование». Я откидываюсь спиной на стеллаж и пытаюсь разглядеть его лицо в темноте.
   
— Какой ещё инцидент? — спрашиваю.
   
— Ничего даже отдалённо настолько драматичного, как ты, наверное, себе уже представила, — ответил Чонгук, вздохнув, и его тёплое дыхание касается моего лба.
   
— Ты никого не похищал? — шепчу я.
   
— Нет, — протягивает он. — Никого я не похищал.
   
— Души не поглощал?
   
— Что? Нет. Лиса, я… — он мотает головой. — Этот твой ход мыслей, — добавляет он с нежной досадой.
   
— Тогда чем ты занимался?
   
Он снова ворчит, низко, невнятно. Я почти чувствую, как этот звук вибрирует у меня в груди. Интересно, что бы он сделал, если бы я просто прижалась к нему. Обняла бы, как тогда, на ёлочной ферме? Растянул бы ладонь пошире, словно пытаясь обхватить как можно большую часть меня? Или оттолкнул, оборвав ещё одной ехидной ремаркой?
   
— Моя кошка поранила лапу, — наконец говорит он.
   
— Что? — моргаю в темноту.
   
— Моя кошка, — повторяет он, медленнее. — Буилин. Она поранила лапу.
   
— У тебя есть кошка?
   
— Да, — он кивает. — Я же говорил, что забочусь о бездомных кошках.
   
— «Заботиться о бездомных» и «у меня есть кошка» — разные вещи.
   
— Для меня нет, — он делает паузу. — Они единственные, чью компанию я могу выдерживать. Я хочу быть уверен, что с ними всё в порядке.
   
Ну, это… мило.
   
— Сильно она поранилась? Пять дней — долго.
   
За моей спиной зловеще скрипит металлический стеллаж. Я пытаюсь представить Чонгука, выхаживающего кошку. Его большие руки. Крошечные розовые подушечки. Больная лапка. Мохнатое тельце, прижимающееся к его голой груди.
В этой мысленной картинке Чонгук почему-то голый по пояс.
Я прогоняю образ прочь.
   
— Сейчас уже всё в порядке, — говорит он. — Но вела она себя крайне драматично. Я не мог бросить её.
   
— Это мило.
   
От Чонгука всё время веют вспышки мягкости. Взгляды на то, каким он, возможно, был раньше. И мне хочется ещё.
Я шевелюсь и задеваю его. Он стоит так близко, что практически зажимает меня между собой и стеллажом.
После нескольких дней без него, его внезапное появление в этом крошечном пространстве ошеломляет.
Я вообще по натуре тактильный человек. Люблю объятия. Держаться за руки. Сворачиваться клубком на диване. Когда мы были маленькими, эту потребность закрывала Саманта, ну и тётя Матильда тоже, а во взрослом возрасте я испытываю в этом катастрофический дефицит. Интересно, что сделал бы Чонгук, если бы я просто обняла его и сжала изо всех сил. Выглядит ведь, как будто ему не помешали бы крепкие объятия.
   
— Я рада, что с ней всё в порядке. С твоей кошкой, — я запинаюсь, проводя зубами по нижней губе. — Её зовут Буилин?
   
— Ага, — откликается он. — Это значит «буханка хлеба». Она немного на неё похожа.
   
Я жду, что он скажет ещё что-то, объяснит, почему он здесь, произнесёт привычную речь о моей душе на волоске, но он молчит. Просто стоит. Мы вдвоём, прижавшись, друг к другу в темноте.
Я думаю о двух пропавших ложках из витрины в зале.
   
— Я не была уверена, что ты вернёшься, — осторожно пробую я, прощупывая почву.
   
Его лицо поворачивается ко мне, но я не могу разобрать выражения. Тёплый воздух касается моего лба. Опять кофе.
   
— Мы ещё не выяснили, что ты натворила, — отвечает он.
— Я…
   
— Привязан ко мне, — вздыхаю я. — Да, я в курсе.
   
В груди что-то сжимается. Ненавижу, как он это говорит — поровну презрения и обречённости. Не пойму, то ли он ненавидит быть призраком, то ли просто ненавидит быть моим призраком. Ни тот, ни другой вариант не радует, но я нащупываю внутренний стержень. Я переживала и похуже, чем мрачный призрак, который легкомысленно относится к своим обязанностям по моей «порке».
   
— Я уже чуть было доску для спиритических сеансов не купила, — легко бросаю я.
   
Его смех густо раскатывается между нами. Мурашки от того, что мне удалось поднять его настроение, пробегают по коже, как ток. Он отталкивается от стеллажа, металл позади меня дребезжит.
   
— Так вот почему у меня уши горели.
   
— Подожди. Серьёзно? — мои глаза распахиваются до размера блюдец.
   
Чонгук качает головой.
— Нет, Лиса, — я слышу улыбку в его голосе, в том, как она обволакивает моё имя. Уверена, сейчас его ямочки творят нечто неприличное. — Доски не работают.
   
— И как тогда мне с тобой связываться? Если ты мне вдруг понадобишься?
   
Его ботинки шаркают по полу, и в темноте я чувствую лёгкое прикосновение к своему запястью.
   
— Уже понадобился?
   
— Ты сам говорил, что у тебя дедлайн, — отвечаю я, стараясь звучать так, будто меня ничуть не задевает, как он кончиками пальцев скользит по внутренней стороне моего запястья. Он специально выводит меня из равновесия. Я уверена. — Я всего лишь пытаюсь помочь.
   
— Помочь, — протягивает он. — Помощница Лиса.
   
— Да, — осторожно подтверждаю я.
   
В его интонации есть что-то такое, будто этим не стоит гордиться. Будто мне следует изо всех сил стараться быть другой, хотя «полезной» — было единственным, чем я хотела быть. Полезной, удобной, подстраивающейся. Я раздавала себя по кусочкам, измельчала до порошка, лишь бы стать именно тем, что нужно окружающим. Пыталась вылепить себя по чужим ожиданиям, и каждый раз оставалась только ещё более разбитой.И ради чего? Вселенная всё равно решила, что этого мало. Меня записали в стан плохишей. Примерно в один ряд с мужиками, которые свистят девушкам на улице, видимо.
   
— Я стараюсь помогать. Я стараюсь быть хорошей, — сглатываю я, пытаясь убрать ком в горле.
   
— Я знаю, — мягко отвечает Чонгук.
   
Редкое признание. Его пальцы цепляются за манжет моего свитера.
«Мягко», — будто слышу я, как он бормочет, и я почти уверена, что не должна была это услышать. Он отпускает, и я машинально тру запястье.
   
— Больше перерывов не будет, — говорит он. — Я намерен довести дело до конца. Я буду поблизости, если понадоблюсь. Просто… думай о чём-нибудь хорошем, и я появлюсь.
   
— Ладно, фея Динь-Динь, — отвечаю, закатывая глаза.
Он молчит примерно три удара сердца.
   
— Кто такая фея Динь-Динь? — наконец спрашивает.
   
— Неважно, — я протягиваю к нему руку, ладонью вверх, шевеля пальцами. — Я готова.
Пошли смотреть, как я проваливаю спектакль, в третьем классе, «Рудольф, красноносый олень», когда спотыкаюсь об одного из эльфов и порчу весь задник.
   
— Никогда ещё я так не хотел уметь выбирать воспоминания, — вздыхает он, почти мечтательно.
   
— Думай о чём-то хорошем, и, может, получится, — я подталкиваю его в грудь. — Давай. Жить так жить.
   
Новая теория окрыляет, сама идея, что, возможно, я могу помочь ему, поднимает настроение. Это как бальзам на ожог от клейма «плохой человек». Альтернативное решение всей этой нелепой истории. Ему назначили меня не потому, что я плохая. Может, наоборот — потому что я хорошая.
Потому что только я и могу помочь.
   
— Полегче, — он перехватывает меня за запястье, удерживая ладонь подальше от своей. — Я не возьмусь за твою руку, пока она в таком виде.
   
— Что не так с моей рукой?
   
— Она вся грязная, — он запинается. — И ещё тебе бы не помешал крем.
   
— Прости, пожалуйста, я пользуюсь очень дорогим кремом для рук, — ахаю я возмущённо. — Я покупаю его на той же распродаже, где беру свои красивые, подходящие друг к другу пижамы, — думаю, ты просто ненавидишь «Нордстром».
   
— Я до сих пор не понимаю, кто такой этот Норд Сторм и почему он торгует нелепыми лоскутами ткани.
   
— «Нордстром», — произношу я. — «Норд-стром». Это… Знаешь что, не важно.
   
Я нащупываю тряпку, которую швырнула в приступе слепого ужаса, когда он внезапно объявился, шлёпаю ладонью по полке в её поисках.
   
— Я пользуюсь им два раза в день, — сообщаю я. — После душа и перед сном. Может, твои дряхлые призрачные руки… Оу. А что ты делаешь?
   
Чонгук держит мою руку в своей, мягко обхватив запястье. Осторожно разворачивает ладонью вверх, вкладывая в свою.
   
— Дряхлые руки, — повторяет он, дотягиваясь куда-то у меня над плечом за тряпкой, которую я так и не нашла. Его грудь задевает меня, когда он наклоняется вперёд. — Это не то, что ты говорила на днях, — шепчет он мне в ухо.
   
У меня дыхание сбивается от одного намёка. Волна жара начинается у висков и спускается вниз, пока мне не кажется, что я сейчас растекусь по полу. Что меня можно будет перелить в одну из этих банок с полиролью.
   
— И что же я говорила на днях? — выдыхаю я.
   
— Кажется, называла меня «брутальным».
   
Он подтягивает мою руку ближе. Начинает с мизинца, оборачивает её тряпкой и уверенными движениями стирает полироль. Ещё ни одно невинное прикосновение не казалось мне настолько неприличным. Ощущение, будто моя одежда вот-вот сама сгорит.
   
— Я была под кайфом от просроченного мятного чая, — объясняю я, с удивлением обнаруживая, что задыхаюсь.
   
— Ты не можешь всё время этим оправдываться.
   
Он переходит к безымянному пальцу, и меня пробирает дрожь. Я хочу, чтобы он остановился. Я хочу, чтобы он никогда не останавливался.
   
— Всё в порядке? — спрашивает он.
   
В ответ из меня вырывается невнятный, булькающий звук, и Чонгук смеётся. Он склоняет голову, переходя к среднему пальцу, внимательно следя за тем, что делает. Я изучаю его лицо в свете, просачивающемся через щель в двери.
Тонкий шрам над бровью. Чёткая линия челюсти. Тёмные, взъерошенные волосы, падающие на лоб, и жёсткая линия губ, пока он сосредоточен.
К тому моменту, как он добирается до большого пальца, моё дыхание уже хрипит в груди, а вес тела полностью перешёл на стеллаж у меня за спиной. Если Чонгук и замечает моё полужелейное состояние, то любезно не комментирует.
   
— Вот, — говорит он, поднося мою руку ближе к своему лицу, чтобы оценить результат. Желудок у меня подпрыгивает к горлу. Никогда не думала, что в ладони столько нервных окончаний, но я клянусь, чувствую каждое движение его пальцев по всему телу. — Всё чисто.
   
Я не выдёргиваю руку.
   
— Спасибо.
   
— Пожалуйста, — его пальцы сжимаются вокруг моих. — Готова взять мою дряхлую руку и отправиться в путь?
   
— Я и не выпускала твою дряхлую руку.
   
— Точно.
   
Он меняет хватку так, чтобы наши ладони легли друг на друга. Бабочки в животе превращаются в лавину. Я списываю это на то, как мир начинает ускользать из-под ног, и на резкий рывок магии у основания позвоночника. Я закрываю глаза и настраиваюсь, с облегчением чувствуя, как Чонгук сжимает мою руку крепче.
   
— Ну, вперёд, — шепчет он, голос едва слышен сквозь нарастающий гул вокруг.
— Держись крепче, Лиса.​