Глава 11
ЧОНГУК.
Мы ненадолго задерживаемся в прошлом.
Как только прошлое воплощение Лисы скрывается за холмом, волоча своё дерево, я протягиваю руку, и нынешняя Лиса без слов берётся за неё. Ветер, крутившийся вокруг деревьев, смещается к нам, обвивается вокруг щиколоток, поднимается выше, пока её волосы не оказываются у меня на лице, а желудок — в горле. Я остро ощущаю каждую точку соприкосновения, пока мы проваливаемся сквозь время — руки, бёдра, плечи. Её ровное дыхание у моей шеи и ладонь, прижатая к моей.
Когда нас, наконец, отпускает, мы снова в её гостиной, наши кружки с чаем стоят ровно там, где мы их оставили. Я заземляюсь тем, что могу увидеть. Плед, небрежно перекинутый через подлокотник дивана. Керамические пряничные человечки на каминной полке. Ёлка в углу.
— Эту ты тоже сама срубила? — спрашиваю я.
— Да, — кивает она. — Тогда я начала новую традицию, хотя мне нравится думать, что теперь я лучше управляюсь с пилой. И… силой тяжести, наверное. Сейчас всё намного менее зрелищно, — её губы чуть поджимаются. — А для магазина я заказываю. Рубить три дерева за сезон — слишком испытывать удачу.
Самоироничная улыбка расплывается у неё на лице. Я провожу большим пальцем по её пальцам, наши руки по-прежнему сцеплены между нами. Жаль, что на ней мои варежки. Хочу чувствовать её кожу.
Кажется, я кое-что понимаю в том, как испытывать удачу на прочность.
Я отпускаю её руку и кладу свою на затылок. Мне нужно собраться. Мы уже дважды отправлялись в прошлое, и ни разу путешествие не оказалось особенно… разоблачительным. Передо мной головоломка, у которой не хватает половины деталей.
— Пилила деревья и крала лодочки, — ворчу я. — Что же дальше?
— Думаю, за все эти годы я спалила не одного пряничного человечка. Может, в следующий раз, когда отправимся в моё прошлое, будем наблюдать, как я устраиваю резню целому городу из лакрицы, — её улыбка становится натянутой, взгляд цепляется за мой. Я каким-то образом успел её разочаровать. Сказал что-то не то. — Ты всё ещё думаешь, что я что-то скрываю, да?
Я думаю, что есть причина, по которой меня к ней привязали. Что-то, чего я пока не увидел. Возможно, она и не пытается меня обмануть, но факт остаётся фактом — мне нужно кое-что найти. Увидеть. И это явно не макет железной дороги и не ёлки посреди поля.
«Ошибок не бывает. Не здесь. Не в этом».
— Это моя работа, — говорю я, чувствуя укол вины по причинам, которые сам не могу озвучить. — Мне нужно довести тебя до следующего призрака.
— К следующему призраку, — повторяет она.
— Как бы я ни наслаждался происходящим, — говорю я, прячась за сарказмом, — у меня есть и другие дела. Другие люди, перед которыми я отвечаю, — раздражение обжигает затылок. — Ты, правда, думаешь, что ты — исключение из правил, по которым живёт этот мир и следующий уже тысячи лет?
Лицо Лисы становится грустным. Она стаскивает варежки.
— Ну, разумеется, — хрипло говорит она. — Я совершала ошибки. Я причиняла боль. Уверена… — она судорожно вдыхает. — Уверена, я вполне могла заслужить всё это.
Где-то внутри снова колет. Тупое давление растёт, пока она не поднимает взгляд от своих ног.
— Лиса…
— Я не вызывала полицию на детей и никого не лишала дома, но… — она слабо пожимает плечами. — Может, то, что сделала я, не лучше.
— Что ты сделала? — прищуриваюсь я.
Она дёргает выбившуюся нитку на варежках, теребя их в руках.
— Мы же узнаем, правда? — говорит она. — Я не могу убегать от прошлого, как ты любишь говорить, — она пытается улыбнуться, но получается только жёсткая складка. — Но я понимаю. Без обид. Я не хочу тебя задерживать. Не хочу мешать тебе… двигаться дальше.
Она протягивает мне варежки.
Вот в чём дело. Я не двинусь дальше. Я останусь ровно там, где сейчас, прикованный к этому месту, пока не выполню всё, что от меня требуют. Сколько десятилетий я уже пытаюсь разобраться, как, чёрт побери, отсюда уйти? Сколько уйдёт ещё?
— Оставь, — говорю я, вдруг смертельно устав. — У меня есть другие.
Свяжу ещё. Будет чем заняться.
— А, ну ладно, — она прижимает варежки к груди, пальцы судорожно в них вцепляются. — Ты уверен? Ты же купил их по скидке.
— Им двадцать лет. Переживу.
— Я думала, ты сказал, что купил их в семьдесят шестом, — её рот немного перекашивается.
«Блядь».
— Время для меня штука скользкая, — отмахиваюсь я. — Многое забывается.
— Если ты уверен… — наконец говорит она, медленно. Кладёт варежки на подлокотник дивана. — Ты хотел бы… ну… остаться? Немного? — она кивает на наполовину полную кружку на маленьком круглом столике у ёлки. В глазах вспыхивает надежда. — Ты мог бы допить чай. Если хочешь. Мы могли бы поговорить… о чём угодно. Тебе не обязательно быть… одному.
Я качаю головой. Последнее, что мне сейчас нужно — ещё больше времени в этом доме, который пахнет мятой и хвоей. Эти уступки, которые я делаю ради её комфорта, пора заканчивать. Я ей не друг. Я её расплата.
— Мне пора.
— Ладно, — тихо говорит она, и от этого мне становится только хуже.
От её лёгкого согласия. Сейчас она совсем не похожа на ту Лису с ёлочной фермы. Эта выглядит уставшей и выжатой. Будто она сломлена.
Она выскальзывает из рукавов курточки и набрасывает её на спинку дивана. Тянется вверх, и я краем глаза вижу гладкую бледную кожу живота. Линию бедра и мягкую впадинку пупка.
Я сглатываю и, отводя взгляд, утыкаюсь в ёлку.
— Как думаешь…
Она резко обрывает себя. Я жду, что продолжит, но она молчит.
— Что — «как думаю»?
— Как думаешь… я смогу это исправить? Что бы я ни сделала не так, — смотрит она на меня из-под ресниц.
Я не отвечаю, просто не знаю, что сказать. Ни один из моих подопечных ещё ни разу не спрашивал, можно ли исправить. Никто не хотел даже попробовать, пока не доходило до третьего призрака и их скоропостижной и трагичной кончины — только тогда они хоть о чём-то задумывались.
— Как думаешь, я смогу снова быть хорошим человеком? — спешит она заполнить паузу, лицо у неё совершенно серьёзное.
Я смотрю на неё — в свете ёлки она светится. И мне не приходит в голову ни единого внятного ответа.
— Пожалуй, узнаем, — в итоге говорю я, возвращая ей её же слова.
Плечи опускаются, взгляд скользит к полу. Меня внезапно накрывает нелепое желание обхватить её лицо ладонями. Приподнять за подбородок.
— Мне пора, — говорю вместо этого, делая шаг назад. Нога упирается в журнальный столик, наши чашки звякают. — Я буду на связи.
— Куда ты пойдёшь? — кивает она.
— Когда?
Она вновь поднимает на меня глаза. В улыбке, которую она пытается выжать из себя, виднеется грусть.
— Когда тебя нет. Куда ты деваешься? У тебя подработка на кладбище, ночная смена? — улыбка становится более живой, ей явно нравится собственная шутка. — Летаешь вокруг заброшенного маяка на косе, стонешь, рыдаешь?
— У меня есть дом, — отвечаю я.
Хотя идея с маяком неплохая. Если станет совсем скучно, возьму пакет с бутылками на переработку, пойду туда и немного погремлю.
— Я рада, — говорит она. На мой вопросительный взгляд поясняет. — Рада, что у тебя есть дом.
Нормальный дом. Небольшой домик на другой стороне города с видом на воду, который ещё в XIX веке признали аварийным, если не ошибаюсь. Город Аннаполис считает его трущобами, но наши его неплохо подчистили. Я провожу дни на заднем крыльце с кофе и одной из бесконечных книг, какими забиты мои полки. В девяностых у меня недолго был телевизор. Потом я случайно посмотрел две серии шоу Джерри Спрингера, решил, что каким-то образом попал в ад, и оставил телевизор на крыльце пожарной части.
Моё существование тихое, мирное и легко умещается в рамки. Ничего общего с домом Лисы, набитым ёлкой, срубленной её руками, и десятком тысяч леденцов.
Здесь хорошо. Как будто… как будто я впитываю часть её света.
И именно поэтому мне стоит уйти.
Но чертовски трудно просто развернуться и исчезнуть, когда она стоит посреди гостиной, обхватив себя руками, такая разбитая и одинокая.
Я мог бы протянуть оливковую ветвь.
Если бы захотел.
— Почему ты так на меня смотришь? — шепчет Лиса.
Магия в груди вспыхивает от звука её голоса, разливается по крови и оседает в ладонях. Ощущение странное. Не то чтобы неприятное — просто странное. Моя магия обычно не ведёт себя так капризно.
— Думаю, — отвечаю я.
— О чём ты думаешь? — шепчет она.
— О жестах примирения.
— А, — говорит она. Прищуривается. — Я всё равно не понимаю.
— Просто… помолчи секунду.
— Хорошо, — так же шёпотом отвечает.
Я всматриваюсь в её лицо, пытаясь нащупать в груди то место, откуда идёт магия. Тот глубокий рывок где-то возле лёгких. Уголки её губ дёргаются, и магия вспыхивает ярче, горячей волной. Я хватаюсь за эту золотую, мерцающую нить и дёргаю, и земля вылетает у меня из-под ног. Последнее, что я слышу, прежде чем использую магию и перемещаюсь из её дома в свой — радостный смех Лисы, почти такой же яркий, как магия, ревущая у меня в жилах.
ЛИСА.
— Что ты думаешь о призраках?
Саша задумчиво хмурится, наматывая тряпку на ручку большой вилки. Она нашла потрясающий серебряный набор на распродаже имущества в Балтиморе, и мы уже не первый час утра пытаемся вернуть ему былой блеск. Набор полностью целый, не хватает только двух ложек. Мне нравится думать, что эти две ложки где-то лежат вместе в ящике, уютно прижавшись, друг к другу и счастливые.
— Каких именно призраков? — спрашивает она.
— Не знаю. Просто призраков.
Она обдумывает вопрос.
— Родители возили меня в детстве на «Каспера» в автокинотеатр. Мне показалось, это круто, — Саша поднимает вилку к свету, прищуривается. — Хотя не настолько круто, как эта вилка. Разве она не выглядит немного как трезубец?
— Может, поставим её в отдел средневекового оружия, — взмахивает она вилкой в воздухе.
— У нас нет отдела средневекового оружия.
— Могло бы быть. Если бы ты купила ту булаву у того жуткого типа.
Я выдёргиваю вилку, пока она не проткнула меня или себя.
— Ты себя слышишь? Я никогда не собиралась покупать булаву у жуткого типа. Во-первых, у меня не было ни единого способа её проверить. А во-вторых, у него была эспаньолка. Никогда не доверяй мужчине с эспаньолкой, — я возвращаю вилку на её законное место в деревянном футляре. — И у трезубцев три зубца, а не два. Три значит «три». Полируй дальше.
Саша что-то ворчит себе под нос, на слух выходит что-то вроде, «жаль, что у нас нет булавы», а я даю мыслям унести меня прочь. Я не видела Чонгука уже пять дней. Всё жду, что он вынырнет из-за какой-нибудь полки в антикварном или снова постучит в мою дверь, но с тех пор, как он исчез взмахом магии посреди моей гостиной, вокруг — тишина.
«Куда он делся? Чем занимается?»
Он говорил, что у всей этой истории с преследованием есть дедлайн. Раз так, разве мне не стоит видеть его чаще? Он попрощается или следующий призрак просто внезапно появится у меня в ванной? Понятия не имею.
Может, я уже и видела его, и просто не помню. Он ведь говорил, что призраков не запоминают. Может, он приходит сюда каждый день, а я его каждый раз забываю.
Я перестаю мять тряпку.
— Почему ты спрашиваешь меня о призраках? — интересуется Саша, поднимая миниатюрный нож для масла. Она подбрасывает его в руке и ловит за ручку. — С тобой что-то случилось?
Я думаю о руке Чонгука в моей. О том, как он сжимает мои пальцы каждый раз, когда мы погружаемся в прошлое. О том, как я споткнулась на снегу, когда у меня застряла рука в кармане. О том, как он удержал меня, прижав к себе, пока сердце стучало где-то в горле.
Он пах тёплой кожей и солёным воздухом. И чем-то насыщенным.
Гвоздикой, может быть.
Переживаний у меня, мягко говоря, хватает.
Я пожимаю плечами и тянусь за следующей ложкой.
— Просто любопытно. Мы работаем в антикварной лавке, а ни разу это не обсуждали, — я задумчиво оглядываю ряды. — Уверена, часть этих вещей точно связана с привидениями.
— Сто процентов, — соглашается Саша. — Уверена, некоторые владельцы всего этого умерли крайне страшной смертью.
— Саша.
— Что? Это же, типа, базовая арифметика, — отзывается она. — Принести доску для спиритических сеансов? Попробуем связаться с духами?
— Она вообще сработает?
Может, я смогу так связаться с Чонгуком.
«Куда ты пропал? Это из-за того, что я попросила тебя показать свою магию? Или из-за того, что ты показал?»
«Ты сам связал эти варежки?»
Он бы, наверное, с огромным удовольствием медленно вывел, обругал меня.
— Понятия не имею, — смеётся Саша. — Все мои знания о нежити ограничиваются тем, что я вынесла с ночёвок в подростковом возрасте. И с марафонов «Неразгаданных тайн». Теоретически, мы могли бы пойти в туалет, выключить свет и три раза сказать «Кровавая Мэри». Посмотрим, что будет.
— Нет, спасибо, — передёргивает меня.Теперь, когда я знаю, что Чонгук существует, я вполне допускаю, что вокруг полно других духов. Звать кого-то по имени «Кровавая Мэри» на чай мне совсем не хочется, большое спасибо.
— Как думаешь, почему кто-то становится призраком? — спрашиваю я.
— В отличие от… — продолжает Саша, откладывая один нож и берёт другой.
— Не знаю. В отличие от… тех, кто вознёсся на небеса? — я не росла в религиозной семье. Родители относились к церкви по принципу «Раз в год на Пасху и Рождество», и то потому, что там удобнее знакомиться с нужными людьми. Мои представления о загробной жизни чисто философские, в лучшем случае.
— Почему кто-то решил бы остаться здесь?
— Ради развлечения, — отвечает она. — Общество сейчас само прекрасно справляется с ролью кошмара. Ты видела это новое реалити-шоу? Где люди строят отношения с неодушевлёнными предметами? Я бы, пожалуй, ради такого от загробной жизни отказалась.
— Я серьёзно, Саша.
Она кладёт тряпку и поворачивается ко мне всем корпусом, глядя поверх толстых стёкол. Ногти у неё сегодня ярко-фиолетовые с блёстками, искрятся, когда она поправляет оправу.
— Да, вижу, — говорит она. Хмурится и снова берётся за нож, задумчиво. — Может, это вообще не выбор? Я не представляю, что кто-то добровольно выбрал бы это вместо, ну, не знаю, золотого поля с бесконечным закатом, — она поджимает губы, размышляя. — Чуррос без ограничений. Начос, которые не размокают в сальсе. О! Бесконечные бранчи, на которые не нужно бронировать столик.