Глава 10
ЧОНГУК.
Тридцать минут спустя мы с Лисой стоим посреди ёлочного поля, снег по колено. Когда я говорил, что нам предстоит работа, я не ожидал, что она будет настолько… сельскохозяйственной.
— Я рада, что ты сказал переодеться. Я бы замёрзла в своей пижаме.
Я только рычу в ответ, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Сказал ей переодеться не потому, что боялся, что она замёрзнет. Я сказал ей переодеться, потому что, если бы мне ещё раз пришлось смотреть, как тоненькая бретелька её майки сползает с плеча, я бы пробил кулаком стену.
Пижама. Эти коротюсенькие шорты с разрезом сбоку не были пижамой. На ней было одеяние, сконструированное самим дьяволом, специально созданное, чтобы сводить мужчин с ума.
— Кажется, я не особо заметила в прошлом воспоминании, но прошлое ощущается по-другому, — продолжает Лиса, совершенно не замечая, что я отвлёкся.
Она ворошит снег ногами, пробуя его на прочность, потом вытягивает руку и ловит снежинку прямо в ладонь. Та держит свою крошечную, кристальную форму на полсекунды дольше, чем должна, а потом тает у неё на коже.
— Холод как бы немного чувствуется как холод, — рассуждает она. — Как будто я в пузыре. Или в скафандре.
— Мы наблюдатели, — объясняю я. — Не участники.
Пока нынешняя Лиса обдумывает логику нашего перемещения, прошлое воплощение Лисы изо всех сил пытается срубить дерево. Из-под переплетения веток видны только её ноги в джинсах. Она пыхтит над этим деревом с тех пор, как мы появились. Понятия не имею, что она там делает.
И понятия не имею, что мы делаем здесь, в этом воспоминании. Ещё один абсолютно безобидный взгляд в прошлое Лисы. Ничего выдающегося. Мы стоим в тихом, заснеженном поле, заполненном пушистыми пихтами Фрейзера. Из большого красного сарая вдалеке доносится рождественская музыка. Смех раздаётся вспышками, мимо пробегают дети с родителями, а под своим деревом Лиса продолжает возиться, как я предполагаю, чудовищно неэффективной пилой.
Может, она как-то умудрится поджечь дерево и спалить всю ферму дотла? Возможно, дерево, которое она пытается уничтожить, — бесценная семейная реликвия? А может, она рубит его назло чьему-то… праздничному настроению?
Что она скрывает?
— Такое ощущение, что я здесь, но как бы, ни до конца, — продолжает Лиса, кружась, пока я мрачно размышляю рядом. Она наклоняется и зачерпывает снег в ладони, тут же высыпая обратно. — Снег как будто из маршмеллоу.
— Потому что мы в прошлом, — повторяю я, наклоняя голову, когда дерево начинает заметно раскачиваться.
Обводя взглядом пустое поле, думаю, а вдруг оно упадёт? Она одна, и рядом никого, кто помог бы ей с этим проклятым деревом.
Кто-нибудь вообще знает, где она? Она там пользуется пилой или просто перегрызает ствол зубами? Пальцы у меня сами собой сжимаются и разжимаются.
— Хватит рыться в снегу, — рявкаю я, раздражённый. И раздражённый тем, что раздражён. — Руки замёрзнут.
— Но я же не чувствую, — возражает она.
— Почувствуешь, когда вернёмся, — объясняю, следя, как дерево всё больше заваливается. — Такой эффект обычно задерживается в проявлении.
— Правда?
Я киваю. Если она не перестанет, холод снега будет чувствоваться на её коже днями. Мне самому всегда было всё равно, но с Лисой мне почему-то не всё равно.
«Это меня раздражает».
Она смотрит на свои ладони, шевеля пальцами.
— Как странно.
— Хочешь мои варежки? — шарю я по карманам, нащупывая нужное.
— У тебя есть варежки?
— Зима на дворе. Конечно, у меня есть варежки.
Я вытаскиваю их из кармана и болтаю ими перед её носом. Она хватает и натягивает их на руки. Смотрится комично — скорее, как прихватки для духовки, чем варежки.
— Ты сам их связал? — хлопает она, в полном восторге.
— Нет, — отвечаю.
«Да».
У меня неприлично много свободного времени и очень мало развлечений. Я вяжу. Читаю. Забочусь о котах, которые с завидным постоянством объявляются под моими окнами каждые пару месяцев. Иногда угоняю одну из небольших рыболовецких лодок, пришвартованных в гавани, и выхожу в море просто так, для удовольствия.
— Купил в лавке у пристани в семьдесят шестом.
Её густые ресницы веером лежат на щеках, кончик носа розовый от холода. Куртка тоже розовая. Выглядит как огромная сахарная вата.
Но, чёрт возьми, какая красивая.
— В тысяча девятьсот семьдесят шестом? — уточняет она.
— Угу, — вру я, вновь поворачиваясь к другой Лисе и угрожающе накренившемуся дереву. — Там была распродажа.
— Распродажа варежек.
— Именно.
— В тысяча девятьсот семьдесят шестом.
— Да.
— Понятно, — отвечает она. Краем глаза я вижу, как она засовывает одну варежку в карман куртки. — Ты врёшь, но ладно.
А потом начинает возиться, её рука окончательно застревает в недрах кармана, локоть торчит наружу, будто у перепуганной курицы. Она ёрзает влево, потом вправо.
— Всё нормально? — спрашиваю я, заглядывая ей на макушку.
— Всё нормально, — бубнит она.
— Уверена?
Она кивает и замирает. Через секунду снова пытается высвободить руку. Я оставляю её в покое, с довольно ясным удовлетворением глядя, как она мучается.
Наконец она поднимает на меня скорбный взгляд. Рука по-прежнему прижата к боку.
— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.
— С чем именно? — прикусываю щёку, чтобы спрятать улыбку.
— У меня рука застряла, — она для убедительности дёргает плечом. — И я не могу достать леденец-тросточку.
— Где тросточка?
— В кармане. Я всегда держу леденцы в кармане.
Ну конечно. Это многое объясняет, учитывая количество таких конфет, которое я видел у неё дома.
— И как именно ты хочешь, чтобы я помог? — приподнимаю брови в явном вопросе.
— Распутаешь меня? — она разворачивается и подставляет мне локоть. — Один хороший рывок, и готово.
— Рывок?
— Да, рывок. Я купила эту курточку в «Гудвил», и карманы тут слишком маленькие. Такое постоянно случается.
Не сомневаюсь, учитывая количество конфет, которые она, судя по всему, туда запихивает. Кажется, в восьмидесяти процентах случаев Лиса — натуральная катастрофа на двух ногах.
Она подходит ближе, прижимая руку к моей груди.
— Давай, — кивает на руку.
— Ты уверена? — колеблюсь я.
— Да, пожалуйста. Хотелось бы сегодня ещё пользоваться рукой. И конфетка не помешала бы, — она кивает в сторону самой себя в прошлом, всё ещё пилящей дерево. Раздаётся глухой удар и протяжный скрип. — Если я правильно помню, мы тут надолго.
— Ты помнишь это воспоминание?
Она кивает, и в уголках её губ мелькает тень улыбки. Моё внимание цепляется за неё, пока она снова не стукает меня локтем в грудь. Я хватаю её руку, сжимая пальцы вокруг. Курточка на ней такая же мягкая, как свитер, в котором она была на днях, только толще.
— Чонгук, — смеётся Лиса. — Ну же. Помогай.
Я меняю положение, аккуратно тяну её за руку.
— Это что? Что ты делаешь? — спрашивает она, явно сдерживая смешок. Я не вижу её лица — её тело прижато ко мне, волосы закрывают обзор. — Так ничего не выйдет.
— Не стоило давать тебе мои варежки, — ворчу я. — В тебе нет ни одной благодарной кости.
— Руки в тепле, спасибо большое. А теперь попробуй ещё раз. Подключи мышцы.
Я подключаю куда больше, чем просто мышцы. Вкладываю в рывок всю свою фрустрацию и щепотку раздражения. Понятия не имею, как постоянно оказываюсь в подобных ситуациях с Лисой, но мне до ужаса хочется просто сделать свою работу и закрыть этот праздничный сезон. Я не должен дарить подопечной варежки, на которые убил почти месяц. Уж точно не должен переживать, что у неё мёрзнут руки.
Но я всё это сделал. И, как ни странно, не жалею.
Я тяну слишком резко, она пищит, и рука вырывается на свободу одним грубым движением. Она теряет равновесие в снегу, руки разлетаются в стороны, в сугроб слева от нас падает леденец в виде трости и какая-то коробочка. Я обхватываю её за талию, пока она не рухнула следом, её варежки впиваются мне в полы пальто.
Я держу её, пока не убеждаюсь, что она твёрдо стоит на ногах. И ещё секунду сверх того. Она тёплая, живая, настоящая, а я чёрт знает сколько лет не чувствовал, как к моему телу прижимается чужое.
Пальцы сами собой сжимаются на её спине. Её руки находят мои плечи.
Она выдыхает, и тёплое дыхание касается моей шеи.
Я расправляю пальцы и подтягиваю её ещё ближе. Она чуть сгибается, закидывая голову назад. Это опасно бьёт по моему самообладанию. Магия низко гудит в груди.
— Всё в порядке? — спрашиваю я.
Она, молча, кивает, глаза широко раскрыты. Я выпрямляюсь и осторожно ставлю её на место. Когда она стоит уверенно, без новых попыток поскользнуться, я отпускаю её и наклоняюсь, подбирая вещи из снега.
Протягиваю ей.
— Спасибо, — шепчет она.
Я настолько сосредоточен на том, как румянец расползается по её коже, что не сразу замечаю, как она пытается прижать коробочку мне к груди.
— Что ты делаешь? — перехватываю я её запястье.
— Это тебе, — она встряхивает коробку, внутри что-то громыхает. — Конфеты. Ты же говорил, любишь корицу? Я купила тебе коробочку.
— Подарок? — моргаю я от удивления.
— Ну… наверное, да, — она пожимает плечами, щёки всё ещё румяные. — Ничего особенного. Я просто увидела и подумала, что тебе будет приятно.
Мне — неприятно. Отрицание тяжело висит на кончике языка. Оно того не стоит. Каждый раз, когда я что-то ем, до меня докатывается лишь смутное эхо вкуса. Причина, по которой я так люблю тамалес, в том, что у корицы достаточно силы, чтобы пробить эту онемелость. Это самое близкое к «нравится» за десятилетия.
Если путешествие в прошлое — это как уйти под воду, то существование в настоящем — как быть замороженным. Будто в скафандре.
— У меня ещё есть лимонные дропсы, если ты предпочитаешь… — снова тянется к злополучному карману.
— Руки из карманов, непоседа, — перехватывают я её запястье.
— Да. Справедливо, — замирает она.
— Сколько конфет у тебя вообще при себе?
— Ты всё равно не поверишь, — улыбается она.
Смех вырывается у меня сам по себе. Скорее всего, так и есть. Я просовываю палец в её левый карман.
— Лимонные тут? — спрашиваю, слегка разворачивая её.
Не знаю, зачем я это делаю, но подначивать Лисе — всё равно, что открыть заржавевшую дверь в ту часть себя, которая не видела света уже сотню с лишним лет. Очень опасная дорожка.
— Да. Там, — кивает она.
— Ладно, — соглашаюсь я. — Но достану их я.
Я засовываю ладонь в её карман, не отрывая глаз от её лица. Её губы чуть приоткрываются, когда мои пальцы натыкаются примерно на десять тысяч конфет. Рука едва помещается между сладостями.
— У тебя проблема.
— Никогда не знаешь, когда потянет на сладкое, — едва слышно отвечает она.
Её язык на мгновение показывается из уголка рта, и всё во мне натягивается до предела. Снежинка лениво падает с неба и опускается ей на нижнюю губу, крошечное кристальное чудо, прежде чем растаять на коже.
Я глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю. Вытаскиваю конфету из кармана и держу на ладони.
— Спасибо, — выдавливаю я.
Голос такой, будто я болел неделю ангиной.
Лиса поднимает на меня взгляд, а затем переводит его обратно на качающееся дерево.
— Пожалуйста.
Я смотрю на её профиль, пока разворачиваю лимонную конфету, и пытаюсь объяснить себе, что означает узел, затягивающийся у меня в груди. Лиса — первая подопечная за десяток лет, которая хотя бы отдалённо близка мне по возрасту. Обычно я не ввязываюсь в пустые разговоры. Не помню, когда в последний раз кто-то прикасался ко мне не случайно и не по необходимости. Она до боли красива, с острым чувством юмора и тоской по доброте, которая, как я начинаю подозревать, может оказаться вовсе не притворством.
Её близость на меня влияет. Вот и всё, что это чувство значит.
Я запихиваю конфету в рот. В одно-единственное, полное надежды биение сердца мне кажется, что я чувствую вкус. Гладкий, сливочно-лимонный и резкая кислинка. Но потом вкус притупляется и гаснет, чувства снова становятся приглушёнными.
— Что именно ты там делаешь с этим деревом? — выдыхаю я.
— Издеваюсь над беднягой. Мне было двадцать один, и я абсолютно ничего не понимала в инструментах для лесозаготовки. Я не разобралась, как пользоваться пилой, — тихо фыркает Лиса.
Дерево трясётся, из-под веток доносится торжественный визг.
— Подожди секунду. Сейчас будет лучшее.
— Не понимаю, зачем ты вообще сюда поехала одна, — бурчу я.
Всё жду, что появится кто-то ещё. Кто-то из семьи или, может, парень. Тот, кто поможет ей управиться с деревом раза в четыре больше её самой. — И зачем ты выбрала именно это дерево.
Лиса расправляет плечи, леденец-тросточка торчит у неё изо рта, как сигара.
— Потому что я сильная, независимая женщина. -
Между бровями у неё появляется морщинка от задумчивости.
— Хотя…
Неприятное предчувствие хватает меня за загривок.
— «Хотя» что?
Раздаётся громкий треск — ствол, наконец, поддаётся. Я вижу, как дерево начинает падать — вперёд, а не назад. Прямо на вытянутые ноги Лисы.
— Я пилила не с той стороны, — поясняет рядом со мной Лиса, смех у неё поднимается в груди. — Физика никогда не была моей сильной стороной.
Дерево с глухим шлепком плюхается в снег прямо на Лису. Перед нами она барахтается под его весом. Я никогда раньше не вмешивался в прошлое, но сейчас хочу. Хочу схватить это дерево и стащить с неё. Хочу поднять её на ноги и вытряхнуть из волос все иголки, которые уже наверняка там застряли.
Хочу убедиться, что с ней всё в порядке.
Мне почему-то кажется, что рядом больше некому за этим следить.
— Тебе не стоило сюда ехать одной, — говорю я вместо этого, сжимая руки в кулаки у себя по бокам.
С силой раскусываю лимонную конфету и жую, пока ощущение, что я выхожу из-под контроля, не отпускает.
— Всё заканчивается хорошо.
Смотри.
Лиса машет рукой, отметая мои слова.
Дерево кренится набок, и Лиса выбирается из-под него — раскрасневшаяся и торжествующая. В волосах у неё действительно хвоя. И шишка. Бини, в которой она была, теперь намертво впуталась в ветки, как случайная ёлочная игрушка.
Но это выражение её лица заставляет воздух застрять у меня в груди. Она сияет, глядя на дерево так, будто только что покорила вершину.
— У меня не было никого, кто поехал бы со мной, — объясняет она. — Ты, наверное, уже заметил по прошлому воспоминанию, но моя семья — не из тех, кто идёт в поле и занимается физическим трудом. Мама не хотела… — она резко вдыхает носом и медленно выпускает воздух, позволяя хвосту этой фразы просто раствориться. — У них были свои планы, а мне нужно было дерево для моей самой первой взрослой квартиры. Тётя Матильда, конечно, предложила поехать со мной, как только узнала, что я одна, но, думаю, мне хотелось доказать, что нормально делать вещи самой. Что я могу чего-то хотеть и заслуживаю это получить. И что даже если будет трудно, оно того стоит.
Мы смотрим, как та, прежняя Лиса, наклоняется и хватает ель за основание ствола. Подхватывает её с кряхтением и начинает тащить назад по снегу.
— Оно того стоило? — спрашиваю я.
— Как думаешь? — смотрит она на себя с мягкой улыбкой.
Шишка, застрявшая в её волосах, вываливается, когда она делает особенно резкий рывок деревом. Скатывается по пуховику и падает прямо рядом с шапкой. Лиса перестаёт тянуть, ошарашено уставившись на неё, потом тянется рукой к голове. До неё доходит, что произошло, лицо вспыхивает, и из груди вырывается смех. Он разливается по полю, обвивается вокруг деревьев, словно мишура. В этом звуке есть радость. И облегчение.
Она нашла то, что искала.
— Да, — говорю я ей. — Да, оно того стоило.