ДОБРЫЕ ДУХИ

    ЛИСА.
- Я вовсе не загадочный.
   
Я визжу и скатываюсь в сторону, грохаясь на пол посреди гостиной. Плед, ещё тёплый после сушилки, стягивается вокруг ног, как петля. Чонгук хладнокровно наблюдает, как я барахтаюсь, пытаясь выпутаться, держа в руках две дымящихся кружки.
Он чуть приподнимает их, молча поясняя.
   
— Ты оставила чай на столешнице, — говорит он, следя за моей борьбой с одеялом. — Я заварил нам по горне. Надеюсь, ты не против.
   
Если бы я была спокойнее, меня бы, наверное, растрогало, как он произносит «горня». Но сейчас я занята тем, что пытаюсь убедить себя — меня не собираются убить.  Снова.
   
— Я против, — хриплю я. — Я очень даже против.
   
— Ты не хочешь чай? — он хмурится.
   
— Нет, чай я хочу. Я не хочу, чтобы мне его заваривал незваный гость.
   
— «Незваный гость», — повторяет он с усталым вздохом. — Снова за своё.
   
— Да, Чонгук. Снова.
   
— Если ты не хотела чай, не стоило оставлять горню, — говорит он. Косится через плечо на мою кухню. — Хотя похоже, у тебя вообще сложности с тем, чтобы убирать вещи на место.
   
— Чонгук.
   
«Боже. Сколько он вообще тут тихо шастал по моему дому? Рылся в моих вещах?»
   
— Что? — лицо у него раздражённо кривится, брови тяжёлой полосой нависают над тёмными глазами. — Ты настолько злишься из-за чая?
   
— У меня нет проблем с чаем. У меня проблемы с тем, что ты опять материализуешься из воздуха. Опять!
   
— Я не материализовался, — обижается он. — Я крикнул «привет». Поставил чайник. Ты не слышала? Я шумел достаточно, чтобы мёртвых поднять.
   
Я прищуриваюсь. Не пойму, это была шутка или нет.
   
— Ты сейчас пытаешься шутить?
   
— В чувстве юмора меня, Лиса, обычно не обвиняют.
   
Охотно верю.
   
— Слушай. Мне бы хотелось, чтобы ты стучал в дверь, как разумный… — я чуть не говорю «человек». — Как разумный призрак, — заканчиваю я.
Наконец удаётся распутать ноги из одеяльного кокона, я пинаю его в сторону. — Как долго ты находишься в моём доме?
   
— Минут десять, — отвечает он, глядя на мои голые ноги. Глаза сужаются, меж бровей углубляется складка. Он машет кружкой в сторону моих ног. — Что, чёрт возьми, это такое?
   
— Что? — я резко опускаю взгляд, ожидая увидеть по выражению его лица что-то вроде разъярённой армии огненных муравьёв, марширующей по коленям.
Вместо этого вижу только бледную кожу и огромные носки, один сполз пониже после моего кульбита с дивана.
   
— Это, — кивает он куда-то в район талии.
Я оттягиваю край майки. На ней по всей поверхности крошечные леденцы-тросточки. Я её обожаю.
   
— Это? Пижама?
   
— Это не пижама, — фыркает он.
Взгляд от ткани на моей талии не отрывается.
— Я купила её в отделе пижам, — оправдываюсь я.
   
Она невероятно мягкая и возмутительно удобная. Комплектные пижамы всегда были моей маленькой слабостью. Что-то в этих скользящих тканях и полной бесполезности с практичной точки зрения. Каждый раз, когда я их надеваю, это кажется чем-то роскошным. Чем-то только для меня.
Я поднимаюсь с пола, поправляя шорты из того же комплекта, которые заканчиваются на середине бедра. Чонгук издаёт сдавленный звук.
   
— Я взяла её на распродаже в «Нордстроме», — добавляю я.
   
— Что, блядь, такое «Нордстром»? — он звучит ошарашено.
   
Взгляд снова сползает к моим ногам. Челюсть сжимается так, что я почти слышу, как скрипят его зубы. Не думала, что кто-то способен настолько ненавидеть парные комплекты.
   
— Это магазин, — я тру носками пол и на секунду подумываю укутаться пледом, но тут же отбрасываю эту мысль.
Это его проблема, не моя. Я не обязана стыдиться своего праздничного настроения.
Я упираю руки в бока и пытаюсь нащупать в себе того редкого зверя, что зовётся напористостью.
— Если бы ты постучал в дверь, как я и просила, у меня, возможно, было бы время надеть что-то более приемлемое.
   
Он с явной неохотой отрывает взгляд от моих ног и переводит на лицо. Выражение — грозовая туча.
   
— Что?
   
— Дверь, — повторяю я. — Я хочу, чтобы ты ей пользовался, когда приходишь. Ты уже дважды меня напугал. В следующий раз используешь дверь.
   
— Ты серьёзно?
   
Я киваю, подавляя привычное «можешь не заморачиваться». Сдерживаю порыв сказать, что всё нормально. Сделать удобно, мягко, приятно для другого. Мне всегда легко удавалось подстраиваться под чужие потребности, но, видимо, во вчерашнем воспоминании что-то взбудоражило во мне давно похороненное желание сопротивляться. Вдохновение в виде крошечной деревянной лодочки, зажатой в кулаке шестилетней меня.
Хотела бы я до сих пор быть такой же смелой, как та девочка. И такой же верящей в чудеса. Я поднимаю подбородок.
   
— Не думаю, что это слишком много, чтобы просить.
   
Он удерживает мой взгляд, уголки губ тянутся вниз. Тёмная прядь падает на лоб, закрывая тенью глаза.
   
— Пожалуйста, — добавляю я.
   
Он закатывает глаза, разворачивается и уносит чай обратно на кухню. Я слышу, как кружки лязгают о раковину, приглушённое ругательство, и потом…
Ничего.
Вообще ничего.
Я делаю осторожный шаг в сторону кухни, и в животе камнем опускается сожаление. Я перегнула. Была груба без повода. Он — призрак. Он мёртв уже бог весть сколько. Он видел только худшее в людях. Конечно, он слегка властный засранец. Это всё, что он знает уже больше ста лет.
   
— Чонгук?
   
Нетерпеливый стук сотрясает дверь ровно в тот момент, когда телефон издаёт звук уведомления. Давление в груди лопается, как воздушный шар, уступая место чему-то лёгкому и уютному.
Он не ушёл. Я его не спугнула. Я настояла на своём, довела дело до конца, и ничего ужасного не произошло.
Снова стук, на этот раз короче, и я, широко улыбаюсь, смахиваю уведомление с камеры «Ring». Всхлипываю от смеха, когда на экране появляется недовольная физиономия Чонгука, уставившегося на мою дверь.
   
— Значит, ты всё-таки пользуешься своей магией, — нажимаю на кнопку домофона.
   
«Иначе как он попал с моей кухни на крыльцо? Сомневаюсь, что он втиснул своё здоровенное тело в крошечное окошко над раковиной».
Он дёргается от звука моего голоса.
   
— Разумеется, я пользуюсь магией. Погружение в воспоминание было недостаточной демонстрацией?
   
— Я про другую магию. Мне всё ещё нужен показательный номер.
   
— Это и был показательный номер.
   
— Всё равно, — не отступаю я, получая настоящий кайф от того, что дразню его через дверь.
   
Так вот каково это — стоять на своём? Я пьяна от власти. Он показывает камере неприличный жест, и из меня снова вырывается хохот. Магические способности у него точно есть. Иначе как объяснить, что он даже на этой камере выглядит чертовски хорошо? На ней никто не выглядит хорошо. Иногда мне приходят уведомления, пока я выкатываю мусорные баки к обочине, и первые три секунды — чистый, первобытный страх. А потом я вспоминаю, что эта гарпия на экране — просто я сама до того, как успела расчесаться.
    Чонгук, тем временем, выглядит так, будто его выдернули с разворота каталога «Патагония» и шлёпнули на моё крыльцо. Он поправляет волосы, вглядываясь в дверь, пытаясь понять, откуда взялся мой голос.
Он такой забавно раздражённый, что хочется этот снимок в рамку.
   
— Почти получилось, — говорю я, практически нараспев. — Продолжай искать.
   
Наконец он наклоняется к дверному звонку, его нос в «рыбьем глазу» камеры кажется комично огромным. Я в полном восторге от того, что теперь могу пересматривать эти двадцать секунд, когда захочу.
   
— Похоже, не только у меня одного есть магия, — доносится его голос из динамика, искажённый и далёкий.
Я пересекаю комнату и открываю дверь. Чонгук выпрямляется, взгляд лишь коротко скользит по моему наряду и снова возвращается к лицу.
   
— Ты, правда, раньше ни разу такого не видел? — спрашиваю я.
   
— Ты сейчас про своё нижнее бельё, выдающее себя за пижаму, или про крошечного злобного духа, живущего в твоём звонке?
   
— Это называется «Ring», — смеюсь я.
   
— Несносная штука, — он проводит ладонью по челюсти и смотрит на меня почти умоляюще. — Могу я уже войти или у тебя есть ещё обручи, через которые ты хочешь заставить меня попрыгать?
   
Я постукиваю пальцами по губам, делая вид, что обдумываю вопрос. Мне холодно стоять в открытой двери, но ради того, чтобы посмотреть, как он изворачивается, оно того стоит. С Чонгуком я почему-то становлюсь смелее обычного. Он вызывает желание поддеть, проверить, как далеко можно зайти.
   
— Больше вопросов нет, но есть просьба, — говорю я.
Он скрещивает руки на груди и опирается плечом о косяк.
   
— Так и знал. Продолжай.
   
— Хочу увидеть, как ты пользуешься своей магией, — выпаливаю я, не скрывая восторга.
   
Я её чувствовала. Я жила внутри неё. Но не видела. Если уж меня должны преследовать, я хочу получить хоть какие-то бонусы. Небольшое шоу в придачу к моей вечной погибели.
«Что ещё он умеет? Это как-то связано с праздниками? Может, он заставляет танцевать засахаренные сливы?»
Брови Чонгука сталкиваются, следы легкомысленности исчезают с лица. Моя золотая медаль за смелость мигом проваливается куда-то под рёбра.
   
— Нет, — говорит он.
   
— Что? Почему нет?
   
Он отталкивается от дверного косяка, руки свободно висят по бокам. Пальцы сжимаются в кулаки и снова расслабляются.
   
— Я же говорил, — отвечает он резко. Акцент становится сильнее, жестче. — Это не цирковой номер.
   
— Я знаю, что не цирковой, просто…
   
— Могу я уже войти? Я достаточно удовлетворил твою потребность в бессмысленной болтовне?
   
Я захлопываю рот, получив нагоняй как школьница. На секунду всерьёз подумываю хлопнуть дверью перед носом, но, зная Чонгука, он просто материализуется в камине. Отступаю, и он проскальзывает мимо меня, задевая мою руку предплечьем.
   
— Я сделаю нам чай, — сообщает он тоном, не предполагающим обсуждений, и направляется прямиком на кухню. — Снова, — добавляет он, ухитряясь вложить в одно это слово столько яда, что мои плечи сами собой подтягиваются к ушам.
   
Я закрываю за ним дверь, вздрагивая от ледяного ветра, пробирающегося через щель. Волосы приподнимаются и оседают обратно на плечи, превращаясь в дикий клубок. Сейчас это идеальное отражение того, что творится у меня внутри.
   
— Угощайся, — кричу я ему. — Снова.
   
Он взмахивает рукой над головой и исчезает за стеной с цветочным принтом. Через секунду слышно, как гремят керамические кружки, и закипает чайник. Я возвращаюсь на диван, устраиваюсь поудобнее, затаскивая на колени плед, пока он шумит на кухне.
Я жду.
Потом ещё жду. И ещё.
Чем дольше я сижу и выдёргиваю нитки из маленькой дырочки в пледе, тем сильнее покалывает чувство вины. Пытаясь пошутить, я, кажется, нажала на старую больную мозоль. Понятия не имею, при каких обстоятельствах Чонгук стал призраком. Понятия не имею, что ему пришлось увидеть, через что пройти. Я ведь не просила, чтобы меня преследовали на праздники… но и он явно не просил заниматься преследованиями. Он предельно ясно дал понять, что хочет просто сделать свою работу и двигаться дальше. А я только всё ему усложняю.
Вполне возможно, для него что-то стоит на кону. Не мне с этим играть.
   
К тому моменту, как он возвращается с двумя новыми дымящимися кружками мятного чая, я уже полностью запуталась в тревожной спирали. Дырочка в одеяле превратилась в зияющую дырень.
Чонгук ставит мою кружку на стол передо мной и занимает уютное кресло ближе к ёлке. Он вытягивает своё длинное тело, закидывая лодыжку на колено, и громко бренчит ложкой по краю кружки. Замечает дыру, которую я раздраконила до размера кулака, и приостанавливает размеренное помешивание — свободные нитки тянутся по моей руке как выжившие в пряже после катастрофы.
Он перекладывает ложку и прижимает её пальцем, поднимая кружку к губам.
   
— Что плед тебе сделал? — спрашивает он.
Я сжимаю ткань в кулак, пряча огромную дырищу. Потом заштопаю.
   
— Ничего, — говорю я, чувствуя себя неуклюжей и чужой в собственном доме. Ненавижу это ощущение — будто я уже успела накосячить. Будто должна заполнить собой пустоту между мной и другим человеком, пока шаткость в груди не исчезнет. — Я… не стоило… прости.
   
Брови Чонгука взлетают над краем кружки.
   
— Не стоило давить на тебя насчёт… — я сглатываю. — Насчёт того, что я просила показать, — заканчиваю нелепо.
   
Звучать виноватой просто невозможно глупо.
Чонгук медленно опускает кружку. Языком на секунду касается уголка губ.
   
— «Того, что ты просила меня тебе показать», — повторяет он.
   
Может, дело в том, как медленно он произносит слова, или в том, как он сидит — колени широко расставлены, он занимает всё кресло целиком, будто оно его. Стыд оживает и перетекает во что-то другое. В вязкое, горячее, что оседает внизу живота.
   
— Не говори это так, — шепчу я.
   
— Как?
   
— Ну… будто… будто я тебе непристойное предложение сделала.
   
— Ты делаешь мне предложение, Лиса?
   
Я стону и дёргаю одеяло, пытаясь спрятаться за ним. В щёлку между складками вижу, как лицо Чонгука расплывается в самодовольной улыбке.
   
— Не так уж забавно, когда дразнят тебя, правда? — он ещё глубже вжимается в кресло.
   
— Да, пожалуй, не очень.
   
Он смеётся. У меня встаёт ком в горле. Во рту пересыхает. Может, это и есть его магия — лишать меня дара речи.
   
— Это прозвучало не так, — говорю я. Облизываю губы. Чонгук делает ещё глоток чая, откровенно развеселившись.
— Я хотела увидеть твою магию, но теперь понимаю, что это тема, о которой ты не хочешь говорить. Я больше не буду спрашивать.
   
— Ты права, — медленно говорит он. — Мне и правда не нравится это обсуждать, но… — его рот чуть кривится, он пытается понять собственные мысли, взгляд уходит куда-то за моё плечо, к окну позади. — Это не то, за что тебе нужно извиняться.
   
Я тянусь к кружке и делаю глоток, просто чтобы занять руки. Чонгук, похоже, добавил мёд. Чай именно такой, как я люблю.
   
— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь, — тихо говорю я.
   
— А ты имеешь право задавать мне вопросы, — отвечает Чонгук, и голос у него на редкость мягкий. Он глубоко вдыхает, выдыхая с едва слышным сопением. — Я не… я нечасто разговариваю с кем-то вне своих… служебных обязанностей. Так что уж прости, если я резок. Я отвык.
   
— Прощён, — легко говорю я и, правда, так думаю. Его лоб чуть морщится от недоумения. Я смеюсь. — Смотри-ка. Мы только что пережили нашу первую ссору.
   
— Первую? — его бровь взлетела вверх.
   
— Ладно. Может, вторую. Или третью, — поправляюсь я. Ёрзаю на месте и улыбаюсь ему. — Почти как будто мы друзья.
   
Он только хмыкает.
   
— Можно ещё вопрос?
   
Он прикрывает глаза, прежде чем коротко кивнуть.
   
— Ты, правда, ни с кем не разговаривал? Давно?
   
— Я призрак, Лиса, — он снова смотрит на меня, на губах появляется маленькая, грустная тень улыбки. — Я не могу говорить с теми, кто меня не видит. А видят меня только те, кого мне назначают.
  
— Звучит одиноко, — морщусь я.
   
— Я не большой любитель разговоров, — он делает долгий глоток чая. — Что, думаю, очевидно.
   
— Дело не только в этом, — возражаю я.
   
Пытаюсь представить. Жить в этом городе и ни с кем не разговаривать. Чтобы тебя видели, и тут же забывали. Всегда стоять в самом краю. Десятилетиями.
   
— Чонгук, — выдыхаю я. — Мне очень жаль.
Он трёт ладонью колено, одна нога вытянута прямо.
   
— Я всегда был молчаливым человеком, а книги — неплохая компания. Свою смертную жизнь помню смутно, но это… помню. Быть одному, — лёгкость на лице на секунду пропадает, и я вижу трещину под ней. Вспышку резкой, большой боли. — В загробной жизни я нашёл, чем себя занять.
   
— Чем? — спрашиваю я.
   
— Я стал отличным опекуном для бездомных котов. По непонятной причине их особенно тянет в библиотеку, что я собрал у себя дома. Из них получается хорошая компания, — уголок его губ приподнимается.
   
— Ты думал, всё будет вот так? — любопытство буквально прожигает меня насквозь. — Твоя загробная жизнь?
   
— Я думал, будет… больше. Что-то, что не… — отвечает Чонгук, медленно покачав головой.
   
— Не сводится к тому, чтобы сидеть в чужой гостиной, заваривать ей чай и параллельно выискивать величайшие грехи её жизни? — подсказываю я.
   
— Ага, — говорит он, и в этом одном слове акцент особенно сильный, словно он вытаскивает звук из самой глубины груди. — Примерно так.
   
Я не сразу понимаю, что мы оба тут спотыкаемся, пытаясь нащупать опору. Мысль странно успокаивает, тонкой ниткой соединяет нас вместе.
Я чуть улыбаюсь ему, и он отвечает тем же. Часть тяжести рассеивается, скручиваясь в удобную тишину. Он дал мне крошку информации, и мне хочется большего.
   
— Что такое? — спрашивает он, откидывая голову на спинку кресла, устраиваясь удобнее. — Ты там вся будто гудишь от мыслей.
   
Он же сам сказал, что можно задавать вопросы.
   
— Что ты делал… до этого? Какая у тебя была работа?
   
— Я был рыбаком, — его голова клонится набок, почти упираясь в плечо. Один глаз чуть прищурен. — С чего вдруг такой интерес?
   
Я задерживаю взгляд на мягкой, сдержанной силе его тела. Рукава закатаны до предплечий, крупная ладонь обхватывает кружку. Над бровью почти незаметный шрам. Сидит в этом кресле неприлично расслабленно, верхние две пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая сильную линию шеи. Я без труда представляю его на палубе корабля. Солнце на коже. Ветер в волосах.
   
— Ты выглядишь как человек, который был рыбаком.
   
— Это ещё как понимать? — что-то в этой фразе его забавляет.
   
— Ты выглядишь… — я снова смотрю на его руки. — Способным. Сильным. Твоё лицо… — я заминаюсь, — выглядит, как у настоящего моряка.
   
— Это хорошо или плохо?
   
Я дую на чай, наблюдая, как пар исчезает.
   
— Для меня — не очень, — бормочу.
   
Чонгук тихо смеётся — низко, хрипло, с подрагивающими нотками, и по моим рукам пробегают мурашки.
   
— А, — говорит он. — Точно. В ту первую ночь ты решила, что я твоя фантазия, — в глазах мелькает самодовольная искорка. — Я твой мужчина мечты.
   
— Давай не будем идти в разнос, — фыркаю я.
   
Он снова смеётся, а я прячу ответную улыбку за краем кружки. Подтягиваю колени к груди, плед лежит на них мягкой горкой.
   
— Ну, — говорю я, цепляясь за это лёгкое, тёплое ощущение между нами. — И что теперь?
   
Я люблю разбираться, что нужно людям от меня. Саша наверняка нашла бы в этой тяге к чужому одобрению что сказать, но мне правда хорошо, когда удаётся докопаться до сути и сложить детали в цельную картину. Понять людей вокруг. И позволить им понять меня.
   
— В каком смысле? — спрашивает он.
   
— Я знаю, что ты явился не только затем, чтобы заварить мне чай. Зачем ты здесь? Сегодня вечером?
   
— Ах. Лиса. Привыкай ко мне, — говорит он. — Я займусь всеми твоими вечерами.
   
Я судорожно сглатываю.
   
— Я привязан к тебе на весь праздничный период, — продолжает он. — Мне надлежит изучить твоё прошлое, а потом передать тебя Настоящему.
   
Чонгук поднимает бровь, нахально изогнув её. Он и правда выглядит так, будто мой мозг сам его выдумал и аккуратно подложил под ёлку.
   
— У нас полно работы, Лиса Манобан, — он поднимает кружку в молчаливом тосте.​