Глава 8
ЧОНГУК.
Этой частью я не управляю. Всего лишь сопровождающий. И хожу с подопечными по их прошлому, провожу их через худшие решения. Подношу зеркальце к их поступкам и даю самим увидеть ущерб, нанесённый дурным выбором.
Но пока здесь не видно никакого дурного выбора. Она всего лишь маленькая девочка, которая смотрит на поезд.
— Лиса! Саманта! — теперь их зовёт отец, по настоянию стоящей рядом женщины.
Та цокает каблуками по мрамору и смотрит в огромные окна, раздражение и нетерпение волнами исходят от неё.
Саманта послушно отступает от макета, но Лиса остаётся, изучая миниатюрную деревню и флот деревянных лодочек под мостом из палочек от мороженого. Она легко касается одной лодки, и та радостно подпрыгивает и опускается в море из пузырчатой плёнки.
— Пойдём, Лиса, — умоляюще тянет девочка, косо поглядывая то на родителей, то на сестру.
Она слегка дёргает её за спинку платья.
Лиса вырывается.
— Я только хочу посмотреть на поезд ещё один раз.
Саманта придвигается ближе.
— Но они злятся.
Лиса снова тянется рукой через макет, маленькие пальцы приближаются к верхушкам деревьев.
— Они уже были сердиты, — отвечает она голосом, который звучит слишком взросло для такой крошки.
— Но они всё больше сердятся, — шёпотом, в спешке, говорит Саманта.
Позади неё мать уже идёт по залу быстрым шагом, каблуки звонко отбивают ритм. Рядом со мной Лиса выдыхает звук, похожий на смешок.
Я поворачиваюсь вполоборота. Она следит за тем, как её мать топает через лобби, губы кривятся в нервной улыбке.
— Я помню эту часть, — говорит она.
Мать дёргает маленькую Лису за руку, настойчиво оттаскивая от макета поезда. Девочка пытается обернуться, но две безупречно ухоженные руки сжимают её за плечи, разворачивая в сторону выхода.
— Почему ты должна мне всё так усложнять? — резко бросает мать.
— Я не специально, — отвечает маленькая Лиса, и взрослая рядом со мной произносит в унисон.
Лиса кидает на меня напряжённую улыбку, и у меня снова в животе что-то скручивается. Это зудящее чувство узнавания на самом краю сознания.
— Ты опозорила меня на вечеринке, — продолжает её мать, шагая с Лисой через холл. Девочка спотыкается, и мать вздыхает так, будто это тоже её отягощает. — Неужели так трудно вести себя прилично один вечер? Посмотри на свою сестру.
Лиса в материнской хватке поворачивается к сестре. Саманта отворачивает лицо, делая вид, что разглядывает свои туфли.
— Саманта, — говорит мать, — всегда принимает правильные решения.
Лиса оседает.
— Прости, — тихо говорит она. — Я буду принимать хорошие решения. Прямо как Саманта, обещаю.
Мать вздёргивает бровь.
— Очень в этом сомневаюсь.
Я — тоже. Потому что едва мать обходит её и идёт к двери, я замечаю маленький деревянный кораблик, зажатый в руке у Лисы. Она быстро прячет его в огромный бант у себя на спине и натягивает на лицо скромное, виноватое выражение.
Я усмехаюсь. Маленькая мошенница в бархатном платье.
— В своё оправдание, — говорит Лиса, — я, вероятно, и не украла бы его, если бы она просто дала мне посмотреть.
Я фыркаю.
— Ну и маленьким же бесёнком ты была.
Семья исчезает за парадной дверью. Рядом со мной Лиса собирает всю свою дикую копну кудряшек, закручивая в свободный пучок.
— Я даже не помню этот кораблик, — она смотрит на миниатюрную железную дорогу. — Мне даже неловко. Кто-то старательно делал эту композицию.
Я глухо мычу и перекатываюсь на пятках. Лиса бросает на меня мрачный взгляд.
— Что? Думаешь, я хотела разрушить рождественскую инсталляцию?
— Я ничего не сказал.
— На твоём лице написано достаточно. Кораблик даже не пошёл на благое дело. Мама, скорее всего, нашла и выбросила его.
— Она не разрешала тебе хранить свои сокровища?
— Как думаешь?
Нет, не думаю, что мать Лисы позволяла ей держать при себе хоть что-то. Возможно, поэтому у неё теперь собственный антикварный магазин, полки забиты до отказа безделушками, так что едва можно протиснуться. Возможно, поэтому её дом — вспышка цветов. Дракон на своей золотой куче.
— Что? — спрашивает она. — Это ещё что у тебя за взгляд?
— Ничего, — я возвращаю лицу нейтральное выражение и протягиваю ладонь, раскрывая её кверху. — Готова идти?
— И всё? — Лиса хмурится, окидывая зал взглядом. — Я ожидала чего-то… более существенного.
Я не знаю, как сказать ей, что сам ожидал того же. Что маленькая девочка, стащившая кораблик, не совсем тянет на те нарушения, свидетелем которых мне обычно приходится быть. Но я не знаю, какая часть того, что она мне показывает — игра, а какая — правда. Прошлое всё равно выдаст её секреты, даже если предпочитает идти кругами.
Я умею ждать.
— То есть я тут из-за этого? — спрашивает она. — Потому что украла игрушечный кораблик?
— Я здесь неслучайно, — ровно отвечаю я. — Возможно, это пролог к жизни, посвящённой воровству.
— Воровству? — она смеётся.
— Не исключено. Ты для меня чужая, Лиса. Можешь прятать какие угодно тайны.
Её улыбка мрачнеет, и взгляд опускается вниз. Я хмурюсь. Что-то не на своём месте, но понять, что именно, не могу.
— Может, ты и прав, — говорит она. Смотрит в сторону дверей, за которыми исчезла её семья. — Может, я, и правда всё испортила.
Я колеблюсь. Утешение — не часть моей работы, но мне не нравится выражение её лица и то, как она стоит. Руки, обхватывающие себя, плечи ссутулены. Здесь, в прошлом, она выглядит меньше. Зажатой.
— Для протокола, — медленно признаюсь я, — не считаю, что кража корабликов из рождественской инсталляции делает тебя плохим человеком.
Она косится на меня, подозрительно.
— Не считаешь?
Я качаю головой.
— Нет.
На её лице робко распускается улыбка, и зудящее ощущение под рёбрами сменяется тяжёлым, плотным давлением. Будто меня толкнули.
Если уж я призрак, то она, возможно, ведьма. И не такое в жизни случалось.
— Вот видишь, — она стукает меня пальцем в грудь. — Неужели было так трудно?
— Что именно?
— Быть добрым. С добротой дальше уедешь, знаешь ли.
Я закатываю глаза.
— А ты в нашей маленькой аллегории муха или мёд?
— Ну, долго это не продержалось, — говорит она, и улыбка сходит с её лица. — Ты вообще в курсе, что ты иногда ведёшь себя как придурок?
— А твоя настоящая натура проявится совсем скоро. Так бывает всегда, — я резко поднимаю руку между нами. — Пора идти.
В настоящем я едва заставил её взяться за руку, теперь она тянет рязину и в прошлом. Начинаю думать, что истинная цель существования Лисы Манобан — быть гигантской занозой у меня в заднице.
Может, это мой кармический суд. Не её.
Она игнорирует мою руку между нами и вместо этого расправляет плечи. Тянет одну руку поперёк груди, затем другую.
— Что ты делаешь?
— Готовлюсь к торнадо времени, или как там называется твой магический водоворот. И ты командуешь, — она делает голос ниже: — Пошли, Лиса. Ты не можешь избежать своей судьбы, Лиса. Что ты…
— Я пытаюсь делать свою работу, — мрачно оправдываюсь.
— Что ты скрываешь, Лиса? Какая у тебя тайна, Лиса? — она повышает голос, перекрикивая меня.
— Что ты скрываешь, Лиса?
— Я лишь говорю, — продолжает она, игнорируя мой вопрос, — тебя бы не убило быть чуточку помягче.
«Меня бы не убило».
— Ты вообще понимаешь, что я уже мёртв? Не убьёт — потому что… Лиса. Я мёртв.
В уголках её губ дергается маленькая улыбка.
— Тем более можешь себе позволить быть добрым.
Я фыркаю. Её улыбка становится шире, превращаясь в настоящую. Закончив разминку, она постукивает носком по мраморному полу, делая вид, что сверяется с невидимыми часами. Хотелось бы не находить это настолько обаятельным.
— Лиса, — пробую я, смягчая голос. Протягивая руку между нами, раскрывая её ладонью вверх. Я всё время тянусь к этой женщине. — Не могла бы ты, пожалуйста, взять меня за руку, чтобы мы могли уйти отсюда и вернуться в настоящее? — добавляю язвительный полупоклон. — Если, конечно, это тебя не слишком затруднит.
— Над этим ещё надо поработать, — говорит она. — Но сойдёт и так.
Она в последний раз оглядывает лобби, взгляд задерживается на поезде. Тот всё так же бодро ходит кругами вокруг стойки, мостик слегка покачивается, когда локомотив проезжает по нему.
— Лиса.
— Да, — откликается она, отрывая взгляд. — Можем идти.
— Прекрасно.
Она прыскает смехом. Тянется ко мне рукой.
— Держись крепче, — говорю я.
Последнее, что я вижу — её улыбка, лёгкая, но всё ещё светящаяся, как последний луч солнца, который тает за горизонтом. Вспышка света, и…
И ничего.
ЛИСА.
Я уткнулась подбородком в сложенные замком руки и смотрю в окно за диваном, наблюдая, как над гаванью собираются тяжёлые тучи. Пытаюсь занять мозг своими любимыми вещами — свежей (читай: не просроченной) коробкой мятного чая, подходящей хлопковой пижамой, пледом, только что из сушилки, и миской попкорна размером с мою голову, но мысли всё равно утекают обратно к миниатюрной игрушечной железной дороге, где две маленькие девочки стоят у самого края рельсов.
Не помню, когда в последний раз думала о вычурном лобби адвокатской конторы моих родителей. Не потому, что это какое-то глубоко травмирующее место. Просто оно никогда не казалось таким, что заслуживает памяти. При всём блеске и излишнем усердии греческой архитектуры, оно не вызывало у меня трепета даже в детстве. Это было как зайти в шоу-рум. Холодное, неживое пространство, где все говорят шёпотом.
Но именно туда Чонгук решил меня отвести. Или последовать за мной, если верить его словам, что он не контролирует, куда мы попадаем. Мне всё это кажется подозрительно удобным, но меня раньше никогда не преследовали. Я не знаю правил.
Я хмурюсь на своё кучерявое отражение в стекле. Смотреть на то воспоминание со стороны было дезориентирующее. Мне казалось, я ушла далеко от той девочки в красном платье с непослушными волосами, но, кажется, я всё та же, что и была. Импульсивная. Мечтательная. Несобранная.
Разочарование.
Наблюдая со стороны, я почти чувствовала, как мерзкий бархат дерёт кожу между лопатками. Мама всегда заставляла нас с сестрой надевать одинаковые платья на ежегодный рождественский приём. До сих пор диктует, что мне надеть, неспособная отпустить свою железную хватку. Уверена, в конверте, который я даже не потрудилась открыть, лежит аккуратный клочок дорогого картона с моим «дресс-кодом», выведенный ровным почерком.
«В пол. Тёмно-синее. Жемчужные серьги».
Мама очень любит красивые картинки.
Я прокручиваю воспоминание под разными углами, рассматривая его. Что в нём было такого важного? Зачем мы оказались именно там? Именно тогда? Мне нужно было увидеть материнское неодобрение? Ничего нового, если говорить о моём детстве, да и во взрослой жизни оно только усилилось. Нужно было снова засвидетельствовать безразличие отца? То же самое.
Я слышала, как она упомянула тётю Матильду. Их отношения всегда были натянутыми, а потом и вовсе развалились, когда я подросла. К тому моменту, как мне стукнуло лет… ну, достаточно, они уже не разговаривали. А перед внезапной смертью от сердечного приступа тёти Матильды, они не виделись годами.
Я веду пальцами по краю оконной рамы, чувствуя, как с другой стороны просачивается холод. Где-то в гавани проплывает лодка, вокруг мачты намотана гирлянда.
Может, дело в Саманте. Саманте, которую я не видела уже шесть месяцев. Как мы дошли от девочек, держащихся за руки, до сестёр, которые едва признают друг друга? Всё это похоже на второй акт истории моей мамы и тёти Матильды, только с меньшей яростью. Мы обменяли жаркие споры на ледяное молчание. И во многом это кажется хуже.
Мы спорили, когда я решила унаследовать «Воронье гнездо», хотя со стороны, наверное, никто бы и не понял. Мы были спокойны. Голос не повышали. Но от этого наши колкие фразы не становились менее болезненными. Она считала, что я веду себя по-детски, а я считала её бессердечной. Я хотела вцепиться в наследие тёти обеими руками, а она была готова выбросить всё это за борт.
Я хорошо помню, как её лицо изменилось, когда я сорвалась, и злые слова вырвались у меня изо рта.
«Почему ты не можешь позаботиться об этом? Почему ты не можешь позаботиться обо мне?»
Короткие, острые вопросы, брошенные под светом витражных ламп.
Жизнь, полная разочарований, чужих ожиданий и того, что я всё время «не такая», расколола меня пополам, и весь мой давний, накопившийся внутренний хлам вывалился наружу.
Почему мы не вернулись к тому воспоминанию? К тому, где я говорю вещи, которых не имею в виду, и довожу сестру до слёз? Если я та злодейка, какой меня видит Чонгук, может, стоило начать именно оттуда.
Я вытаскиваю телефон из-под своего гнезда из одеял и листаю до номера Саманты. Мешкаю, потом сжимаю зубы и набираю короткое сообщение:
«Думаю о тебе», — в итоге пишу я. — «Надеюсь, у тебя всё хорошо».
Звучит как что-то, что написала бы моя мама, и я морщусь, нажимая «отправить». Ещё минуту думаю, потом быстро печатаю ещё одно:
«Скучаю по тебе, Сэмми».
Вот. Это шаг в сторону примирения или… чего-то. Чонгук мог бы собой гордиться. Одно небольшое преследование, и я уже демонстрирую изменения в поведении.
Правда, сам он с тех пор, как мы вернулись, помогает мало. Как только нас перестало крутить в призрачном режиме отжима стиральной машины, мы оказались точно там же, где были, как он и говорил. Саша что-то крикнула мне из подсобки, я ей ответила, и, когда обернулась, Чонгука уже не было. Единственным доказательством его присутствия остался пустой стаканчик из-под кофе в мусорке под прилавком и мурашки у меня на руках.
«Ты чувствуешь, даже если не понимаешь».
«Ты чувствуешь, даже если не понимаешь».
Ну, в этом он был прав. Я не понимаю ровным счётом ничего. Магия, воспоминания и угрюмые мужчины без чувства юмора.
— Тупые призраки, — бурчу я, заваливаясь обратно на диван и уставившись в потолок.
— Приходят и уходят, когда им вздумается. Ни черта не объясняют. До безумия расплывчато и загадочно себя ведут.