Глава 2
ЛИСА.
Я перехожу с тротуара на маленький деревянный мостик, прямо у входа, каблуки сапог почти что отстукивают.
«Идём по доске», — любила говорить тётя Матильда, подмигивая.
Делаю маленький прыжок через последнюю доску и приветствую две огромные пихты Дугласа, терпеливо ожидающие у двери — доставка с рождественской фермы в паре городков отсюда. Я собираюсь украсить магазин под Бинга Кросби, который будет напевать из древнего проигрывателя в глубине, и запихнуть в себя столько мятно-шоколадной помадки, что от этого утра останется только неприятное воспоминание.
Но мои тщательно выверенные планы так и остаются спрятанными под ёлками. Даже не успеваю поставить их в подставки. Как только переворачиваю табличку «закрыто» на «открыто», нас захлёстывает беспрерывный поток покупателей. Я должна бы радоваться наплыву, но это как раз тот тип посетителей, которые задают массу вопросов и не покупают ровным счётом ничего, испытывая на прочность остатки позитива, за который я держусь исключительно силой воли. Обычно мне не в тягость разговоры, но одна женщина пятнадцать минут болтает по громкой связи, другая пытается впарить мне какую-то маску для волос, которой она «продолжительно» пользуется уже десять лет, а мужчина средних лет в кроссовках «Нью Бэланс» ходит кругами по отделу мебели, тяжело сопя.
— У вас нет прикроватных тумбочек в разобранном виде? — кричит он, уперев руки в бока и отставив в сторону один молочно-белый кроссовок.
«Это вам не «Икея»», — хочется огрызнуться.
Но я закапываю эту реплику туда же, где похоронила своё горе по поводу черничной датской слойки, и натягиваю на лицо улыбку.
«Улыбаемся и машем», — говорю я себе. — «Светлая сторона, светлая сторона, светлая сторона».
— Нет, мы не продаём антиквариат в разобранном виде, — мне хочется даже немного собой гордиться, когда голос остаётся ровным. — Но у нас есть несколько действительно чудесных экземпляров.
К тому моменту, как солнце начинает таять в закатных лучах в задних окнах, я вымотана, колено болит, и в магазине не висит ни одного украшения, кроме жалкого пучка омелы над дверью в задний кладовочный отсек. Переворачиваю табличку на двери и хлопаю одну из ёлок по боку, проводя пальцами по колючим веткам.
— Не переживай, подруга. Завтра будет новый день.
«Надеюсь, лучше. Надеюсь, тот, в который я всё-таки смогу развесить на вас гирлянды».
Ветер свистит над водой, пока я закрываю магазин, тяжёлый фигурный латунный ключ уютно ложится в ладонь. Ещё одна причуда тёти Матильды, которую, у меня так и не поднялась рука, изменить. Я засовываю ключ в карман и поднимаюсь вверх по улице, фонари по обеим сторонам дороги один за другим начинают мерцать в сгущающихся сумерках. По дороге домой ни одной непутёвой кошки. Ни чужих посылок, ни гигантских рождественских украшений, спутанных в кучу у крыльца. Только мой тихий дом на боковой улочке Аннаполиса и дверь, которую нужно пнуть в нижнем правом углу, чтобы она открылась.
Сияние ёлки встречает меня, когда я бросаю вещи кучей у входа, стягивая колготки. Натягиваю любимую пижаму — комплект из красно-белой фланели с пляшущими оленями — и собираю кудри в хвост. Сегодня вечером я сглажу разочарования дня, фильмом «Белое Рождество» и чаем из перечной мяты в кружке. Завтра попробую снова ринутся в бой.
Рождество всегда было моим любимым периодом года. Это единственное время, когда, кажется, что магия может быть настоящей, где-то совсем близко. Будто можно протянуть руку и коснуться её. Удержать между окоченевшими от холода пальцами, как конфеты из сахарных слив и гирлянды из попкорна на ленте. Потрескивающий огонь в камине и свежие пряничные человечки из духовки. Рождество всегда казалось правильным. Рождество всегда казалось истинным.
Я утопаю в уюте дивана и смотрю фильм, разворачивая леденец в форме трости, пока Бетти и Джуди поют о сёстрах. Что-то густое и тяжёлое оседает в горле. Сёстры.
Когда я росла, мы с сестрой лежали на полу, прижав головы, друг к другу, и снова и снова пересматривали эту сцену. Обещали друг другу, что будем такими же — смеяться, улыбаться и танцевать — вместе, всегда. Мы смотрели, как мать и тётя разрывают друг друга в клочья, пока их отношения не превратились в горсть пепла. Мы знали, что хотим чего-то другого. Чего-то лучшего.
Но в последний раз, когда я говорила с сестрой, на деревьях цвела сакура, а на её щеках блестели слёзы. Как-то так вышло, что, несмотря на все наши благие намерения, мы умудрились стать точно такими же, как они.
Я выбрала один путь. Саманта — другой.
Я силой отгоняю эти мысли. Сегодня первое декабря. Это не день для болезненных воспоминаний. А день для Дэнни Кэя, мятных конфет и самых тёплых носков.
Традиция. Надежда. Доброта.
Я так увлечена попытками залпом выпить чай и убедить себя, что у меня всё в порядке, что не замечаю действительно важного. А именно — незнакомого мужчину в своей гостиной. Только звук его ботинок, шаркающих по полу, наконец, привлекает внимание — его тень большая и нависающая в свете рождественской ели. Он откашливается, моя голова резко дёргается в его сторону, и я…
Я кричу. Кричу во всё горло и швыряю в него первый попавшийся предмет. Пульт от телевизора просвистел у него над плечом и приземлился рядом с украшением в виде маяка.
Он даже не дёргается, спокойно глядя на меня из тени.
— Здравствуй, Лиса, — легко говорит он.
Голос у него низкий. Лёгкий акцент, который я не могу определить и узнать. Не узнаю в нём вообще ничего, большую часть его фигуры скрывают тени. Всё, что я могу разглядеть — выразительная челюсть и широкие плечи, руки свободно опущены по бокам.
Я вжимаюсь глубже в диван. Дыхание становится неглубоким. Каждый подкаст про убийства, который я когда-либо слушала, начинался примерно также.
Незнакомец поднимает руки, ладонями ко мне.
— Не пугайся.
«Не пугайся. Отлично».
Говорит мужчина, который стоит, незваный, посреди моей гостиной. Он делает шаг ко мне, и свет играет на его лице. Одной рукой он проводит по растрёпанным ветром волосам.
Я сжимаю в пальцах трость-леденец. Она недостаточно острая, чтобы ранить его, но адреналина во мне сейчас столько, что какой-никакой ущерб я, наверное, нанести смогу.
— Чего ты хочешь? — выдыхаю я.
— Я хочу тебе помочь, — он подходит ближе. — Ещё не поздно, Лиса. Ты можешь исправиться.
— Это что, типа обход квартир? — моргаю я. — Мне неинтересно вступать в твою секту, спасибо.
Его лицо остаётся непроницаемым. Мой взгляд метается к двери и обратно.
— Как ты попал в мой дом?
— Я…
— Ещё важнее, когда ты уйдёшь?
— Я не…
— У меня нет ничего ценного, — я прикусываю нижнюю губу. — Хотя, это ложь. Пряничный домик у твоих ног — расписан вручную. За него, наверное, можно что-то выручить на чёрном рынке.
Он разглядывает упомянутый пряничный домик, приподняв брови.
— Чёрный рынок, — медленно повторяет он.
— Забирай, — шепчу я. — Только, пожалуйста, уходи.
Он качает головой и переводит взгляд обратно на меня, вжавшуюся в диван. Его глаза на долю секунды задерживаются на узоре моей пижамы. Он проводит ладонью по челюсти.
— Ни малейшего интереса к твоему пряничному домику у меня нет.
— Тогда к чему у тебя есть интерес? К убийству?
«Молодец, Лиса», — откликается мой мозг. — «Очень тонко».
— К убийству у меня тоже нет интереса.
Свет смещается по его лицу. Одни острые черты, проницательные глаза. Челюсть напрягается, он чуть поднимает подбородок.
— Меня интересует твоя душа, — зловеще произносит он, и у меня всё внутри подскакивает к горлу.
Я замираю, ожидая продолжения. Его не следует.
— Видишь ли, это звучит немного как намёк на убийство.
— Это не убийство.
— Звучит очень, очень похоже на убийство.
— Нет, — настаивает он. — Я не…
— Просто, если ты не убийца, тебе стоит поработать над подачей, потому что…
— Я здесь, чтобы судить тебя, — быстро перебивает он, повышая голос. Он звучит раздражённо, как будто всё идёт не по плану. Отлично. Нас уже двое. Его губы сжимаются в линию, он бросает на меня взгляд, и в его глазах что-то вспыхивает. Пламя. Или свет свечи, почти. — Я — Призрак прошлого Рождества, Лиса. Твоё искупление ждёт.
У меня отвисает челюсть. Леденец падает на пол.
В первый день декабря вселенная подарила мне — чёрную полосу неудач и… призрака, оказывается.
ЧОНГУК.
Она смотрит на меня в немом, застывшем на лице изумлении, не двигаясь со своего места на диване, вцепившись в плед мёртвой хваткой, карие глаза расширены. После бурной первоначальной реакции, похоже, она решила притвориться невидимой.
Что ж. Меня это вполне устраивает. Я мужчина терпеливый.
Всё ещё прихожу в себя после шока от того, как пульт от телевизора едва не задел меня по уху. Хотя бурные реакции на моё появление не редкость, не могу сказать, что ожидал такого от этой маленькой женщины в нелепой пижаме.
Я разворачиваюсь наполовину и тянусь к ёлке у себя за спиной, выуживая из веток тонкий прибор, пока она переваривает происходящее. Аккуратно кладу пульт на её журнальный столик.
Она издаёт невнятный, захлёбывающийся звук.
Прекрасно.
— Ты не… — она сглатывает, резко вдыхает, потом снова выдыхает. — Ты не похож на призрака, — наконец говорит она.
— Ну… — слово вываливается у меня изо рта и зависает в воздухе, неуверенное.
Я не привык, что люди сомневаются в самом факте моего существования, пока я стою прямо перед ними.
— Ну? — повторяет она, уставившись на меня в полном замешательстве.
У её локтя кружка в форме рождественской ёлки, а с такого количества торчащих повсюду леденцов-тросточек, наверное, уже можно выписать предписание по пожарной безопасности. Каждое свободное пространство занято безделушками. Дом — полная катастрофа, но… предпраздничная, пожалуй. Праздничное бедствие.
Я пытаюсь собрать всю свою призрачную браваду в кулак.
— Собственно, им я и являюсь.
— Призраком?
— Да, — киваю. — Я — призрак. Или дух. Как тебе больше нравится.
В ответ — одно медленное моргание. Её волосы — хаос из диких светлых кудрей, стянутых кое-как в хвост на макушке. Пара прядей выпали и щекочут высокие скулы. Она кулаком трёт глаза, будто пытаясь разглядеть что-то, затем опускает руку и снова недоверчиво смотрит на меня.
— Ну конечно. Логично, — говорит она, и из груди вырывается немного истеричный смешок, глаза закатываются к потолку. — Ты призрак, — бормочет себе под нос. — Он призрак.
— Да, — киваю я. — Я — призрак.
Улыбка с её лица сползает, словно частями.
— Ты призрак, — повторяет она, и сарказм сменяется неверием.
— Призрак прошлого Рождества, да.
— Послан, чтобы меня преследовать? — она тычет пальцем себе в грудь. — Меня?
Я утвердительно мычу.
— То есть меня сейчас преследуют? Прямо сейчас? — она щурится, морщинка собирается у переносицы. — Это… мне сложно в это поверить.
— Довольно распространённая реакция.
— Ты преследуешь меня? Меня. Я — хороший человек. Плачу налоги. Кормлю соседскую кошку, — она щурится ещё сильнее. — Ты уверен, что это не просто незаконное проникновение?
Я качаю головой, обводя рукой комнату.
— Я сюда не вламывался. И не проникал. Я появляюсь там, куда меня призывают. Побочный эффект общего процесса преследования.