Глава 1
ЛИСА.
В первый день декабря вселенная подарила мне — разбитое колено, запутанную гирлянду и кошку с характером демона.
Ни одна из этих вещей мне не была нужна, но у меня есть все три, и все требуют внимания, пока я, лечу кубарем, оказываюсь у подножия крыльца после того, как споткнулась о кошку-диверсанта. Она мяукает и несётся за мной, шершавым языком проводит по тыльной стороне ладони, будто я растянулась поперёк тротуара не из-за неё перед своим маленьким домом, как в заставке к «Место преступления: Аннаполис», со светящейся гирляндой, обмотанной вокруг лодыжки.
Оливер жалобно мяукает, пока я, кряхтя, перемещаюсь в сидячее положение и осматриваю колено. Колготки порваны, и синяк будет что надо, но крови почти нет… ну, немного. В общем-то могло быть и хуже.
Потом я замечаю, что преступница, ответственная за мою утреннюю акробатику, держит в крошечных острых зубах кусок плотного картона с золотым тиснением, и мой оптимизм стремительно падает.
— Это могло подождать, Оливер, — бурчу я, гладя кошку, пока она кладёт приглашение мне на колени.
Честно говоря, оно могло подождать до никогда.
Она снова мяукает, бодает меня лбом в руку и уносится прочь.
«Соберись, тряпка» — будто исходит от её молчаливой морды.
А потом, исчезает за углом, шевельнув рыжим хвостом, заниматься тем, чем она вообще там занимается весь день.
Я смотрю на конверт у себя на коленях. Двадцать пять лет, а мама ни разу не меняла дизайн. Когда была маленькой, я пряталась в дверях маминого кабинета и наблюдала, как она медленно выводит каждое имя. Раньше я думала, что её внимательность и педантизм значат, что она хочет сделать всё по-особенному. Теперь я знаю, что ей просто нравится сам спектакль.
Я обвожу пальцем своё имя — «Лиса Манобан».
Ни капли личного, ни единого намёка на то, что женщина, написавшая адрес, та же, что вырастила меня. То же самое приглашение получит бухгалтер моего отца, как и остальные из списка гостей на ежегодный рождественский бал семьи Манобан. Конверт приходит каждый год первого декабря, как по часам — мамина приверженность традициям и этикету непревзойдённа.
Я кладу конверт в сумку, осторожно, чтобы не помять картон. Как бы мне ни хотелось притворяться, что нет, для меня всё же важно, что приглашение пришло. Это значит, что меня всё ещё считают частью семьи, несмотря на то, насколько натянутыми стали наши отношения.
Я поднимаюсь с тротуара, разматываю гирлянду с ноги и собираю пакеты, которые приземлились в куст возле перил. Обычно все украшения у меня уже развешаны к тому моменту, как приходит приглашение от мамы. Моя собственная маленькая традиция в честь любимого времени года. Все выходные я провела, стаскивая рождественский декор с чердака и раскладывая его аккуратными кучками, хоть теперь это и неважно. Гирлянда, красиво обвивавшая перила, безжизненно висит. У гигантской пуансеттии, которую я двадцать шесть минут выравнивала до идеала, отлетел лепесток.
Я поправляю край огромного цветка так, чтобы новый голый участок не было видно.
— Вот, — говорю я. — Как новенький.Тётя Матильда всегда говорила, что мало какие проблемы нельзя решить изменением точки зрения и парой блестящих безделушек.
В своей жизни я применила этот совет, покупая нелепо огромные рождественские украшения. И стараюсь, искать во всём светлую сторону, а когда совсем всё плохо, всегда можно заглянуть за черничной датской булочкой в маленькую пекарню в конце улицы, и дурное настроение как рукой снимает.
Я не люблю концентрироваться на плохом. Никогда не любила.
Так что не концентрируюсь.
— Всё в порядке, Лиса?
На короткий деревянный забор, опоясывающий мой участок, падает тень. Дэррил, почтальон, закреплённый за нашим кварталом, изо всех сил пытается заглянуть поверх коробок, сложенных у него в руках.
— Всё хорошо, Дэррил, — я, прихрамывая, подхожу и встречаюсь с ним у забора, снимая верхнюю посылку с огромной стопки.
Он облегчённо улыбается, густые усы скрывают большую часть рта, но глубокие лучики морщинок у глаз выдают эту улыбку.
— Как ты узнала, что она вот-вот упадёт?
— Наверное, потому что ты сам из-за неё ничего не видишь, — башня в его руках опасно покачивается, сумка через плечо набита до предела. Я хмурюсь, глядя на неё. — Предпраздничный аврал? Уже?
— Да нет. Я просто собрал ошибочно разнесённую почту, — он оборачивается через плечо. — Не понимаю, как я постоянно умудряюсь всё перепутать.
Он умудряется «путать» почту всю свою карьеру, уже больше двадцати лет доставляя посылки не тем людям и не по тем адресам. Я не знаю, почему человек без чувства и навыка ориентации решил стать почтальоном. Бегло смотрю на коробку у себя в руках, затем разворачиваю его лицом к зелёной табличке на углу.
— Ты на неправильной улице. Вот на этой наклейке написано, что посылку нужно доставить на Моррис-стрит. А ты на Мюррей.
— Надо же, как я этого не заметил, — издаёт удивлённо, щурясь и пытаясь разобрать буквы на этикетке.
Я тоже не понимаю, учитывая, что ровно так же он ошибся и на прошлой неделе. Большинство из нас проводят воскресенье, разбираясь, кто что получил и куда это в действительности должно попасть. В прошлый раз посылок, перепутанных между собой, оказалось столько, что мы заодно устроили и общую трапезу, в формате «каждый что-то приносит».
— Давай так, — я зажимаю проблемную коробку подмышкой, — я заберу это и занесу по дороге на работу. А ты сможешь закончить эту улицу, не возвращаясь назад.
Его лицо светлеет от улыбки.
— Ты бы и, правда, сделала это для меня?
И не такое делала за куда меньшую благодарность. Я улыбаюсь ему.
— Обожаю играть в Санту, — говорю я и похлопываю его по плечу. — Увидимся позже?
— Только если мне не повезёт, — он подмигивает мне через плечо, уже шагая дальше по тротуару.
В первый день декабря вселенная подарила мне — ещё две неправильно доставленные посылки, которые нужно разнести по адресам, поход за пластырями и ни одной черничной датской слойки в зоне видимости.
— Мне так жаль, милая, но у нас всё закончилось, — с другой стороны прилавка на меня с сожалением смотрит Пола, морщинки по обеим сторонам её рта углубляются от беспокойства. Я хожу в пекарню Полы с шести лет, прикладывая нос к витрине, с синими от черники щеками. — Хочешь, вместо черничной, с клюквой и яблоком?
Нет. Я хочу черничную датскую булочку. Одна только мысль об этом сладком, сахарном счастье и помогла мне протянуть это «утреннее пекло». Я мысленно держала эту мечту, как морковку на палке. Но Пола ведь не виновата, что они распроданы, так что я заставляю себя улыбнуться и киваю, готовая принять от этой женщины буквально даже крошки.
— С клюквой звучит отлично, спасибо.
Она тянется за длинную стеклянную витрину, а я тем временем осматриваю колено. Дырка в колготках расползлась, превратилась в косую прорезь на верхней части бедра. Я выгляжу как какая-то рождественская гранж-принцесса в твидовой юбке и сапогах до колена. Пластырь с единорогом добавляет немного цвета, по крайней мере. Это приятно.
— Ой-ой.
Я поднимаю голову.
Пола почти пополам сложилась, шаря по своей витрине с выпечкой.
— Что значит «ой-ой»? — спрашиваю я.
Я ненавижу «ой-ой». Не уверена, что сегодня выдержу ещё хоть одно.
— Кажется, у нас закончились датские слойки.
— Все датские слойки? Даже с клюквой? Их нет?
При виде того, как абсолютное опустошение просачивается в мой голос, её лицо наполняется беспокойством.
Я всегда беру датскую слойку первого декабря. Всегда.
— Сегодня ты пришла намного позже обычного, — замечает она, окидывая меня критическим взглядом поверх прилавка. Кивает на моё разбитое колено. — В переулке дралась? Что с тобой случилось?
— Со мной случилась жизнь, — бормочу я.
Я пришла позже обычного, потому что пыталась сделать доброе дело, но, видимо, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.
Помня об очереди, которая уже начинает расти у меня за спиной, я пробегаю взглядом по витрине. Из всего, что осталось, только парочка сливочных круассанов и несколько пончиков в сахарной пудре.
— Тогда пончик, — говорю я. И бросаю взгляд через плечо: — Простите, что задерживаю.
— Даже не надумывай, — отзывается Пола. Она подцепляет пончик металлическими щипцами и опускает в пакет «с собой». — По дороге прихвати кофе. У нас есть тот мятно-шоколадный мокко, который ты любишь. Скажи Имани на кассе, что он за мой счёт.
— Спасибо, Пола, — говорю я с вымученной улыбкой.
Я ем свой жалостливый пончик, запивая жалостливым кофе по дороге в «Воронье гнездо» — антикварную лавку, которую унаследовала от тёти Матильды несколько лет назад.
Сахарная пудра украшает всю мою грудь, пока я сворачиваю на одну из множества кривых улочек, опоясывающих центр Аннаполиса, следуя по вымощенной дорожке вдоль гавани, что ведёт к «Вороньему гнезду». Расположенное в самом конце улицы, оно ждёт меня, мой дом вдали от дома, обрамлённый с обеих сторон искрящейся водой.
Кедровая дранка. Зелёная рама. Вывеска с изогнутыми золотистыми буквами над дверью. Когда я подойду ближе, смогу разглядеть выцветшие карандашные отметки на внутренней стороне косяка, по которым мы с сестрой каждое лето мерили свой рост.
Пока родители стряпали бумажные отчёты в аккуратном манильском конверте в общем кабинете, тётя Матильда вырезала наше детство прямо на своих стенах. Я всегда умела находить чувство дома среди забытых вещей, которые громоздятся и пылятся на полках. Они давали мне надежду. Составляли компанию. Не раз я подбирала какую-нибудь потерянную безделушку и видела красоту в её несовершенствах. И думала, если я достаточно усердно поработаю над собственными «побитыми» и «поломанными» частями, смогу ли я тоже снова стать блестящей? Увидит ли когда-нибудь кто-то во мне что-то драгоценное?