Глава 5
ЛИСА.
— Внизу есть трещина. Видишь? Вот здесь.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и делаю вид, что заинтересованно разглядываю крошечную трещинку на нижнем углу музыкальной шкатулки, которую продала на прошлой неделе. Эта вещь — одна из моих любимых. Позолоченная клетка с певчей птицей в центре, оплетённая цветущими лианами. Я так радовалась, что продала её человеку, который хотел подарить её кому-то близкому. Потратила на упаковку много времени.
Я взяла ту самую, «хорошую» упаковочную бумагу. Завила ленточки.
Теперь ни ленточек, ни тонкой золотистой бумаги. В воображении мой труд лежит комком в мусорном ведре, и во внутренней стороне груди облизывается раздражение.
Даю ему пару секунд, потом глубоко вздыхаю и заталкиваю досаду подальше.
Это всего лишь бумага. Всего лишь лента. Всё это легко заменить.
Женщина в лосинах «Лулулемон» переворачивает шкатулку на бок и снова и снова тычет пальцем в трещинку размером с булавочную головку.
— Я не могу подарить сестре сломанную музыкальную шкатулку на Рождество, — говорит она. — Не верю, что вы вообще продаёте сломанные музыкальные шкатулки.
— Она не сломана, — объясняю я. Осторожно поворачиваю шкатулку в руках и завожу механизм в основании. Птица начинает кружиться, и льётся чудесная, переливчатая мелодия. — Видите? Музыка играет.
Женщина игнорирует мелодию, снова заваливая шкатулку на бок. Та глухо стукается о прилавок, и я так сильно сжимаю челюсти, что зубы щёлкают. Она обращается с ней небрежно.
— Но тут трещина, — повторяет она.
— Да, но…
— Тут трещина, — снова говорит она, замедляясь и тщательно выговаривая каждый слог так, как будто я не услышала этого первые сорок семь раз. Раздражение расползается от груди к щекам, лицо вспыхивает. Желание извиниться подступает к горлу, но я его глотаю. Она прищуривается. — Трещина значит, что вещь сломана.
Трещина не значит, что вещь сломана. Трещина значит, что она десятилетиями делала то, для чего создана. Трещина значит, что сотни рук держали её… слушали, как поёт эта маленькая птица. Трещина значит, что она единственная в своём роде. Не похожа ни на одну другую.
Трещина значит, что она особенная.
Одного крошечного изъяна достаточно, чтобы эта женщина тут же от неё отказалась.
Подтягиваю шкатулку ближе и душу ту часть себя, которая хочет спорить. Я сегодня устала, и никакой навороченный кофе из кафе через дорогу не приводит меня в чувство. Ночью мне снились странные сны. Красивый мужчина в старой выцветшей фланелевой рубашке. Хмурое лицо и протянутая ко мне рука.
Вот что бывает, когда засыпаешь в сиянии рождественской ёлки после того, как влила в себя полкоробки просроченного мятного чая. Я проснулась на диване, с волосами во рту, с включённым «Белым Рождеством», каким-то чудом всё ещё идущим по телевизору, и ни следа мужчины, который утверждал, что он призрак.
На всякий случай я проверила защёлки на окнах.
— Что вы хотите, чтобы я сделала с трещиной? — спрашиваю я.
Я-то знаю, чего хочу. Хочу нажать паузу на всём дне и снова лечь спать. Чувствую себя так, будто в каждом разговоре отстаю на два шага, и это меня бесит.
— Ну, я бы хотела другую шкатулку, — говорит она всё тем же тоном, словно я туго соображаю. — Без трещины.
— У меня нет другой такой шкатулки. Это антикварный магазин. Здесь всё в единственном экземпляре, — отвечаю я, хмурясь.
Уникальное и настоящее, лично мной выловленное на онлайн-аукционах, распродажах имуществ и в скидочных отделах «Гудвилл» по всему штату — так же, как раньше делала тётя Матильда. Всё детство я носилась вверх-вниз по этим тесным рядам, пока родители занимались делами в Капитолии. Тогда всё казалось волшебным. Ожерелья и кольца размером с мою ладонь с блестящими цветными камнями. Музыкальные шкатулки и тарелки с нарисованными лошадьми. Плетёные корзины и хрустальные бокалы, «рассыпающие» радугу по потолку. Тётя Матильда любила говорить, что войти в «Воронье гнездо» — как шагнуть внутрь сундука с сокровищами.Это место всё ещё хранит ту самую магию, но сегодня мне трудно её почувствовать. Не люблю, когда сюда заходят и обращаются со всем, как с забавными сувенирчиками.
И я до сих пор не успела выставить свои ёлки.
Хмурость на лице женщины становится очевиднее.
— То есть вы хотите сказать, что у вас нет точно такой же шкатулки? Ни одной?
Именно это я и хочу сказать. Именно это я всё это время и говорю.
— У нас есть шкатулки. Другие шкатулки, — выбираю краткость. — Не точь-в-точь такие, но столь же особенные. Хотите, покажу остальной ассортимент?
Уверена, у нас есть что-то…
— Я хочу вот эту, — она стучит по верхушке позолоченной клетки. — С птицей. Моя сестра заядлый бёрдвотчер. Она обожает воробьёв.
Я смотрю на неё. Птица в клетке — вообще не воробей. Это голубка.
— Вы… хотите, я её вам снова упакую?
— Нет, я хочу такую же, только без повреждения у основания. Не верю, что мне приходится объяснять это вам уже в который раз.
И так по кругу. Интересно, не родственница ли она того мужчины, которому нужны были прикроватные тумбочки в разобранном виде.
— Давайте я просто верну вам деньги? — удар на себя всегда принять легче, чем лезть в драку, а уж за эту точно не стоит сражаться. Я поднимаю шкатулку. Честно говоря, я и так предпочла бы оставить её себе. — А потом я направлю вас в магазин в двух кварталах отсюда, там вам, возможно, больше повезёт.
Пара минут, и возврат оформлен, женщина уже вылетает из двери, а огромные очки сидят на самом кончике её вздёрнутого носа. Я поворачиваю заводной ключ на дне шкатулки и слушаю первые дрожащие ноты, пока дверь захлопывается за ней.
— Ты же не сломана, правда? Просто чуть-чуть повреждена, — я веду пальцем по крошечной трещинке внизу. — Ничего страшного. Это её потеря.
Я ставлю шкатулку и закрываю глаза, вдавливая костяшки пальцев в середину груди. Там сидит ноющая боль, от которой мне никак не удаётся избавиться, как бы я ни старалась.
Может, тот странный сон прошлой ночью был чем-то вроде пророчества. Зеркалом, поднесённым к моему сознанию. Может, я правда принимала плохие решения. Может, я и правда плохой человек.
— Ну, и стерва же она.
Саша, моя управляющая, выныривает из-за стеллажей, как дымок. Я вздрагиваю, и она смотрит на меня с прищуром.
— Что это ты дёргаешься?
— Кроме как из-за твоих подкрадываний, ты имеешь в виду?
Саша пожимает плечами.
— Ничего, — я убираю волосы с лица.
«Странные сны. Просроченный чай. Мужчина, который говорит, что он призрак, присланный преследовать меня в наказание за то, что я ужасный человек».
Она оценивающе на меня смотрит, протискиваясь за прилавок — на законное место. На место, где я её оставила двадцать пять минут назад, чтобы наконец-то заняться ёлками. На место, где её точно не было, когда в дверь вошла та стерва в лосинах.
— Можем добавить её в чёрный список, — говорит Саша.
— У нас нет чёрного списка, — отвечаю я, наблюдая, как она стучит по древнему кассовому аппарату.
Ногти покрыты облупившимся чёрным лаком, пальцы увешаны не подходящими друг другу кольцами. Её клубнично-русые волосы на фоне чёрного свитера светятся розовым, приглушённый свет витражной лампы над нами делает её почти мерцающей. Для человека, который выглядит так, будто его место — на верхушке капкейка, границы отстаивать она умеет безупречно.
Когда я вырасту, хочу быть как она.
— У нас ещё есть правило «товар возврату не подлежит», — напевает она. — Но это никогда не мешало тебе сдавать позиции.
Я делаю вид, что не слышу. По поводу возвратов мы с ней никогда не соглашались, как и по поводу чёрного списка. У нас с Сашей что-то вроде дуэта «добрый полицейский/злой полицейский». Я выполняю любое пожелание клиента, а Саша, только раздражается, просто смотрит в упор и ничего не отвечает.
— Ты куда делась? — спрашиваю я. — Я думала, ты осталась за прилавком.
Она подталкивает очки повыше на нос.
— Я почувствовала «Victoria’s Secret Love Spell», когда она открыла дверь. Я понадобилась на складе.
— Кому ты понадобилась на складе?
Мы вдвоём во всём магазине.
— Я понадобилась себе на складе.
— То есть, — фыркаю я, — тебе понадобилось усесться в бескаркасном кресле в дальнем углу складского помещения, про которое ты думаешь, что я не знаю, и почитать, пока я разбиралась со сложной клиенткой.
— Да, — уголки её губ довольно поднимаются. — О-Ч-Е-В-И-Д-Н-О, что да.
Она нажимает ещё одну кнопку, и сверху кассы медленно выползает чек. Нам очень нужен апгрейд, но каждый раз, когда я слышу визгливый звонок выезжающего денежного ящика, мне кажется, что где-то рядом сквозь зубы ругается тётя Матильда. Скорбь по ней до сих пор ощущается тяжёлым камнем на груди. Я слишком сентиментальна, чтобы расстаться хоть с чем-то, что о ней.
Касса издаёт ещё один измученный стон. Я морщусь.
— Сможешь, сегодня собрать заказ для компании, которая занимается интерьерами?
Саша кивает, её тёмные глаза уже скользят по отчёту.
— Ага. Я уже загружаю паллеты. Всё должно быть готово к вечеру, к приезду грузовика.
— Отлично. Спасибо.
Может, я и позволяю клиентам вытирать об себя ноги, но эта же мягкость помогла мне заключить несколько контрактов с местными партнёрами, которые вытащили нас из десятилетнего долга. Впервые за долгое время «Воронье гнездо» приносит прибыль.
Саша отрывает чек, уныло свисавший почти до пола, и складывает его в три аккуратных квадратика.
— Девчонкам подавай эстетику, — говорит она.
— А мы девчонок за это любим, — я слегка толкаю её бедром. — Не делай вид, будто сама не припрятала бронзовые подсвечники.
— Виновна, — хихикает Саша.
Она тянется под прилавок за планшетом на клипборде и маленьким пакетиком с ореховой смесью, который, должно быть, припрятала ещё на прошлой неделе.
— Ладно. Я буду на складе. Кричи, если понадоблюсь.
Я смотрю, как она петляет между стеллажами.
— А придёшь, если крикну?
— Ещё спрашиваешь, — отвечает она, растягивая слова по слогам, чтобы протянуть их песней.
Замедляет шаг около резного, тёмно-зелёного шкафа. Я вижу только макушку её ягодно-розовых волос.
— Не забывай держать оборону! — кричит она. — Перестань всем возвращать деньги и перестань позволять им переезжать тебя катком!
Я снова беру в руки шкатулку.
— Постараюсь.
Я не собираюсь держать слово. Люди всегда отмечали мою мягкость как слабость. Каждый раз, когда мне приходилось участвовать в дебатах в юршколе, я слышала одно и то же: «Слишком робкая». «Поддаётся внешнему давлению». «Сомнения снижают силу аргумента». От младшей из Манобан все всегда ждали большего, и это ожидание, по сути, тянется за мной всю жизнь. На бумаге у меня всегда получалось лучше.
Но в том, чтобы выбирать свои битвы, тоже есть сила. Я хорошо чувствую обстановку и умею подстраивать под неё ожидания. Это навык, который я довела до совершенства, вырастая в холодном доме с холодными родителями. Иногда лучше всего сделать себя как можно меньше, чтобы остаться незамеченной. Даже если от этого у тебя разбивается сердце.
— Не могу представить, чтобы это относилось к тебе, — знакомый голос лениво раздаётся по ту сторону прилавка. — «Держать оборону»? — он цокает языком. — Не думал, что с этим у тебя проблемы.
Я так резко поднимаю голову, что шея протестующее хрустит. Это тот самый призрачный мужчина из моих снов, подпитаных мятой, сдобренных сотрясением. Он стоит по другую сторону кассы, держа в каждой руке по стакану кофе.
Вчера ночью я не могла толком разглядеть его лицо, но сейчас вижу всё.
Глаза — цвета полуночного неба. Густые ресницы. Нос чуть с горбинкой, будто его ломали не раз и не два. Полные губы, один уголок которых чуть поднимается. Тонкий белый шрам над левой бровью.
Если он и, правда, призрак, то чертовски красивый.
— Ты, — шепчу я.
— Я, — отзывается он.
Весёлое выражение делает морщинки у его глаз глубже.
«Блядь», — шепчет мой мозг.
Он ставит стакан кофе передо мной и облокачивается одной рукой о прилавок.
— Снова здравствуй, Лиса.
На нём тёмно-зелёный, видавший виды лонгслив. У самого воротника — маленькая дырка. Я разглядываю её, лишь бы не встречаться с ним взглядом. В горле у него что-то дёргается, когда он сглатывает.
— Я думала, ты плод моего воображения, — шепчу я.
В ответ он расплывается в улыбке, и ямочки становятся ещё глубже.
«Или герой особенно неприличного сна».
Он выглядит как типичный мужчина с тех старых обложек любовных романов. Таких, какие тётя Матильда держала неровной стопкой на тумбочке. Сильный. Чуть грубоватый, обточенный жизнью.
Ямочки — просто нечестное и, честно говоря, совершенно лишнее дополнение.
— Нет, — он явно чеканит конец слова и пододвигает ко мне стакан с кофе. — Держи. Я принёс тебе.
— Я снова упала с лестницы? Выпила «Найквил»?
Однажды я переборщила с лекарством от простуды и видела на подоконнике танцующих сусликов. Пыталась вызвать дезинсектора. Уверена, это голосовое до сих пор живёт в легендах. Наверняка её ставят на ориентации для новых сотрудников.
— Я в коме? — шепчу я.
— Нет. Ты не в коме.
Он смотрит на красивый витражный фонарь, свисающий между нами. Тётя Матильда выцепила его на распродаже имущества в Балтиморе, а потом ушла в загул, купив ещё штук шестнадцать. Они висят по всему магазину на разной, абсолютно случайной высоте.
— Хотя эти фонари висят довольно низко. Вполне возможно, что ты всё-таки врезалась головой в один из них.
— Я сплю? — снова щипаю внутреннюю сторону запястья. — Я приняла что-то галлюциногенное?
— Ты в сознании и невредима, — он хмурится на красный след у меня на коже, затем поднимает стакан с прилавка и болтает им у меня перед лицом. — Пей кофе.
Я подозрительно смотрю на картонный стаканчик.
— Это мятно-шоколадный мокко, а не мышьяк, — он чуть трясёт им. — Пей.
— Я не уверена, что стоит брать странные напитки от странных мужчин.
Он ставит стакан обратно и меняет его на свой.
— Тогда возьми мой.
— Ты пьёшь кофе?
Он подносит мятный мокко к губам и делает глоток. Плечи подскакивают к ушам, когда он с усилием его проглатывает.
— С трудом могу назвать это кофе.
— Но ты же говоришь… ты призрак?
Синие глаза скользят к моим.
— Да. Приятно видеть, что ты всё-таки помнишь наш разговор.
— Призраки пьют кофе?
Одна тёмная бровь взлетает вверх.
— Это то, на чём ты решила зациклиться?
Я киваю. Либо так, либо пересматривать всё, что я когда-либо знала. Не уверена, что мой мозг сейчас способен спорить со вселенной.
Он чешет затылок, затем проводит ладонью по линии челюсти. Это ночной звук — ему самое место вперемешку с шорохом простыней и шёпотом в темноте. Ветер за окнами и руки, скользящие по тёплой ото сна коже.