Глава 4
ЧОНГУК.
На половине пути по брущатке, тянущейся от Капитолия в Аннаполисе, штат Мэриленд, до гавани, стоит пустой магазинчик. Невзрачный, он притаился ровно между кондитерской и лавкой «Всё для моря». Окна заклеены выцветшей коричневой бумагой, а навес висит под углом, зелёная ткань разодрана так, будто кто-то потянул её вниз, пытаясь оторвать.
Люди проходят мимо, даже не бросив взгляда, игнорируя пыльные витрины ради обещания сладостей дальше по улице. В это время года всё пахнет ирисками и какао. Горячим шоколадом. Мятой, бархатом и свежей хвоей.
Меня замечают не больше, чем пустую витрину, к которой я направляюсь, я прячу подбородок в воротник пальто, пока толпы праздничных покупателей обтекают меня со всех сторон.
Я ступаю с тротуара, и женщина буквально врезается в меня, её плечо с силой ударяется о моё, ярко-красный пакет с золотой окантовкой едва не ставит мне колени. Я хватаю её за руки, чтобы удержать в равновесии, и она одаривает меня смущённой, рассеянной улыбкой, чирикает извинение и мчится дальше — догонять подруг. Она не запомнит меня. Никогда больше обо мне не подумает. За исключением моих подопечных и горстки призраков, обитающих в этом городе, уже больше века никто не смотрел мне прямо в глаза. Люди инстинктивно держатся на расстоянии, обходят меня, как вода обтекает камень. Где-то глубоко в голове у них есть шестое чувство, подсказывающее, что я — нечто другое, и к этому «другому» лучше не приближаться. Я не отсюда и не оттуда, а из совсем иного места. Из другого времени. Я жду, слушаю и смотрю, как мир растёт и меняется вокруг меня, сам никак не меняюсь.
Если бы я был человеком мрачным, назвал бы это «полужизнью».
А по факту — просто моей загробной жизнью.
Дверь в заброшенный магазин скрипит, когда я открываю её, колокольчик на аккуратной красной ленте возвещает о моём приходе. Долгое время кому-то казалось хорошей идеей сделать вход в офис через отдел полотенец в «По ту сторону простыней и полотенец». «По ту сторону» — отсылка к великому Загробью полагаю. Но случился инцидент с полтергейстом и кресло-мешком в форме чизбургера, и смертные начали задавать неудобные вопросы. Теперь подход более тонкий.
Комната залита солнечным светом, несмотря на потрёпанный, разрушающийся фасад, по потолку во всю длину тянется широкое мансардное окно. Посреди комнаты через плиточный пол прорывается огромный тис, его корявые, узловатые ветви тянутся вверх. У самого ствола стоят два удобных кресла, а за ним расположился большой махагоновый стол, намеренно поставленный перед единственной дверью.
— Чонгук! — невысокая женщина с прямыми светлыми волосами машет мне из-за стойки ресепшена, браслеты звенят у неё на запястье. На груди рубашки пятно от джема, а на углу стола лежит наполовину съеденная выпечка. — Какая неожиданность!
Мужчина, стоящий перед её столом в терпеливом ожидании, наполовину поворачивается, прижимая к боку поношенную ковбойскую шляпу. Он кивает мне, и я поднимаю руку в ответ. Я его не узнаю, но это не удивляет. Иногда мне кажется, что в этом городе духов больше, чем живых.
Бетти, сидящая на ресепшене столько, сколько я себя помню, а, возможно, и дольше, указывает на одно из кресел.
— Я сейчас разберусь с этим джентльменом и сразу к тебе.
— Не торопись. Мне не к спеху, — я опускаюсь в одно из кресел и вытягиваю ноги. — Я вполне комфортно подожду.
Я развлекаю себя тем, что наблюдаю за облаками через мансардное окно, пока она вполголоса заканчивает разговор с заблудившимся ковбоем. Сидя в этой комнате, я всегда чувствую себя так, будто зажат на дне калейдоскопа. Размытые, приглушённые цвета и шёпот звуков.
Дом Лисы вызывал у меня похожее ощущение, но более восторженное. Рождественский калейдоскоп.
Леденцы-тросточки. Её буйные кудрявые, почти живущие собственной жизнью, волосы. Та самая пижама с оленями. Никогда в жизни я не видел настолько нелепой пижамы, и это с учётом того, что однажды меня занесло к мужчине, который считал нормальным спать в цельном комбинезоне из спандекса.
Это был чей-то подарок? Шутка? Или она купила её себе сама?
Странная, причудливая женщина. И при этом редкостная головная боль.
Дверь за столом открывается и закрывается, и моё внимание возвращается к Бетти.
— Чонгук, — она манит меня ближе, аккуратно держа в руке пирожок с джемом. — Теперь я свободна.
Она откусывает от него по-настоящему исполинский кусок, крошки рассыпаются по её блузке. Глаза закрываются в блаженстве.
Я смотрю на неё.
— Ты уверена? Если тебе нужно побыть наедине с этим пирожком, я могу зайти позже…
— Нет-нет, — она доедает остатки, щёки у неё раздуваются. — Небольшой бардак в гостинице на Чёрч-Сёркл, — объясняет она, слова приглушены слоёным тестом и джемом. Проглатывает и прижимает кулак ко рту. — У Рида кое-какие сложности с его заданием. Новый владелец уверенно сжигает шалфей в верхних комнатах. Каждый раз его вышибает оттуда, а больше ему идти некуда, — она натягивает улыбку. — Но хватит об этом. Чем могу помочь? Я нечасто вижу тебя так рано в праздничный сезон. Как идёт задание?
«Моё задание — катастрофа. Она не верит ни единому моему слову и упорно настаивает на своей невиновности. Ах, да, и потребовала, чтобы я пришёл сюда и поговорил со своим начальством».
Я чешу подбородок.
— Я столкнулся с небольшой заминкой, — уклончиво говорю я. — Хотел обсудить её с Изабеллой.
Лицо Бетти кривится в сочувствии.
— Твоя подопечная пыталась окурить тебя шалфеем?
— Нет. Шалфей тут ни при чём.
— Эти дешёвые свечи от той гадалки из Уолддорфа?
— И не они, — к счастью. Я слышал, от их запаха головные боли не отпускают десятилетиями. — Просто надеялся на внимание Изабеллы, всего минутку, если это не слишком сложно.
Бетти кидает на меня понимающий взгляд.
— Ну, — говорит она, стряхивая остатки крошек с юбки. — Ты же знаешь Изабеллу.
Я действительно знаю Изабеллу. Я знаю её с того дня, как свалился в её аккуратный кабинет, сбитый с толку и всё ещё насквозь мокрый от океанской воды, в которой утонул.
«Чего ты так на меня смотришь?» — сказала она, выгнула бровь и посмотрела на меня. Будто я сам по собственной воле шагнул за борт посреди зимнего шторма.
Тонкость и сочувствие — не те качества, которыми она обладает.
— Я всё равно хотел бы её увидеть.
Бетти поднимает телефон на краю стола и набирает три цифры. Рядом, будто по щелчку, магически появляется ещё одно пирожное — как будто вселенная, судьба или что там у нас наверху заведует этим миром, понимает, что ей нужно подкрепиться.
— Она тебя закопает, — говорит она мне.
— Не впервые, — слабо улыбаюсь я.
— Постарайся не потерять чувство юмора, когда увидишь Изабеллу, — фыркает от смеха она.
Я слышу ленивое гудение, резкий голос, а потом паузу, пока Бетти объясняет ситуацию. Пауза затягивается на несколько мучительных секунд. Даже дерево за моей спиной тревожно шуршит листвой.
Бетти, поморщившись, возвращает трубку на место.
— Она тебя примет.
Я не двигаюсь.
— Она злится?
Бетти скрещивает пальцы на столе. Открывает рот, закрывает, потом пробует снова.
— Я не уполномочена это обсуждать.
Я вздыхаю.
— То есть да.
— Лучше просто сходить и самому всё увидеть, — предлагает она. Жестом указывает на дверь за спиной. — Путь ты знаешь.
Неброская дверь за стойкой Бетти ведёт в столь же не впечатляющий коридор, где естественный свет сменился ровным сиянием люминесцентных ламп. По обе стороны тянутся аккуратно подписанные двери, каждый кабинет выверен по расстоянию до соседнего. Я отмечаю их про себя, проходя мимо.
Слева — фантомы, вурдалаки, злые духи. Справа — ангелы-хранители, купидоны, совесть.
«Всё это очень организованно» — голос Лисы отзывается в ушах.
Если бы она только знала.
Я не шутил про рабочие собрания. Есть ещё и квартальные отчёты. Центр льгот, которым я так и не догадался толком воспользоваться, и летний пикник, присутствие на котором от нас всегда ожидают.
Дверь в отдел Одержимостей зловеще дребезжит, когда я прохожу мимо. Перед дверью к жнецам подтекает кулер с водой. От полтергейстов доносится горячий спор, громкий протяжный акцент поднимается, потом снова стихает. Мне интересно, туда делся ковбой из приёмной.Отдел праздничных призраков — в самом конце коридора, отмечен тёмной деревянной дверью с блестящей золотой ручкой. Раньше над дверью висела весёлая веточка омелы. Так я и не понял, почему Изабелла сорвала её.
Я стучу два раза, вяло подражая мотиву «Jingle Bells», надеясь заработать себе чуточку расположения.
Не срабатывает.
— Войдите, — отзывается голос внутри.
Я сначала высовываю голову в дверной проём, осторожничая заходить полностью. Изабелла уже хмурится, суровость её выражения почему-то только подчёркивает мигающий ободок с оленьими рожками, надетый на голову. Только Изабелле удаётся превратить рождественский дурацкий ободок в предмет устрашения. Тёмные волосы аккуратно заправлены за уши, смуглая кожа безупречна. Острые скулы. Тёмные, всё понимающие глаза.
По слухам, она умерла незадолго до двадцатилетия и была слишком зла из-за своей ранней смерти, чтобы «идти дальше». Начинала в Департаменте дежа-вю, но где-то в конце пятнадцатого века перешла в Департамент преследований и духов. С тех пор возглавляет Отдел праздничных духов.
Её кабинет так же пуст, как и остальной отдел, кроме стола и стеллажа за ним. Каждый клочок свободного пространства занят стеклянными шарами со снегом самых разных форм и размеров. В одних вьюга идёт вовсю, другие застыли неподвижно. В руках она держит шар с неузнаваемой городской панорамой, маленькие белые снежинки лениво плывут по стеклу.
Когда я закрываю за собой дверь, она отставляет шар в сторону.
— Чонгук, — ровно приветствует она.
— Изабелла, — я склоняю голову. — Всегда рад.
Она негромко мычит, ведя алым, как кровь, ногтем по краю другого шара.
— Либо ты поставил рекорд, достойный сводок, либо пришёл меня раздражать, — пауза. — Что из этого?
Я прячу руки за спиной.
— Никакого рекорда я не поставил.
Она поджимает губы. Оленьи рожки по очереди мигают красным и зелёным.
Красный. Зелёный. Красный. Зелёный.
— Что с ободком? — спрашиваю я. Никогда ещё не видел на ней даже игривых серёжек.
Её лицо мрачнеет.
— Руководство решило, что мне нужно проявлять больше праздничного духа. Для командного настроя. Ты сюда пришёл, чтобы расспрашивать о моём ободке?
— Нет, я…
— О праздничном общем обеде, возможно?
— Тоже нет. Я хотел спросить…
— Полагаю, да, раз уж ты здесь. В моём кабинете. В начале праздничного сезона, — она откидывается на спинку кресла. — Говори прямо, Чонгук.
Я сжимаю челюсть, затем расслабляюсь. Можно смело сказать, ободок сегодня никому настроение не поднимает.
— Я сейчас участвую в каком-нибудь учебном упражнении? — спрашиваю я.
Её хмурый взгляд — словно чёрточка поперёк лица.
— Что?
— Проводится ли сейчас какое-то учебное упражнение, о котором я не знаю?
Изабелла так долго смотрит на меня, что я подумываю обратно раствориться у двери. Я настороженно смотрю на неё.
— Какое сегодня число, Чонгук?
Я оглядываю книжную полку за её спиной. Среди всех шаров со снегом — маленький настольный календарь. Надпись «2 ДЕКАБРЯ» почти сверлит мне глаза из-за её плеча.
— Второй день декабря.
— Верно.
Она слегка касается ободка, и мигание сменяется стабильным красным свечением. Свет обрамляет её лицо резкими углами и тенями, тёмно-алая помада на губах становится слишком похожа на кровь, как по мне. При желании она вполне могла бы работать в Отделе злых духов. Понятия не имею, почему до сих пор не перевелась.
— И как ты думаешь, — продолжает она, — во второй день декабря, в самое начало нашего самого загруженного сезона, я стала бы устраивать учебное упражнение?
Я, должным образом пристыженный, засовываю руки в карманы.
— Нет.
— Тебе требуется дополнительное обучение, Чонгук?
— Нет?
— Звучало как вопрос.
— Нет, — повторяю я, отчётливо отсекая край ответа. — Нет, дополнительное обучение мне не нужно.
— Ты призрак уже больше ста лет. Хотелось бы верить, что не нужно, — она снова трогает ободок, и тот опять начинает мигать. — Тогда почему ты спрашиваешь меня про учебные упражнения? У тебя что, нет работы?
— Как раз, поэтому я здесь. Что-то не так.
Изабелла смотрит на меня.
— С моим заданием, — уточняю я.
— В смысле?
— Она… — хаотичная. Несобранная. Честная.
— Молодая.
— Возраст не определяет характер, Чонгук, — в её голосе и лице одинаково звучит отстранённость. — У тебя бывали подопечные и моложе.
— Знаю. Но с этой что-то не так, всё не так.
Как книга, поставленная не на ту полку. Как один фальшивый звук в мелодии. Как верёвка, перетёртая посередине. В Лисе есть что-то другое, и я никак не могу понять, что именно.
— Она милая, — неловко добавляю я, безуспешно пытаясь объяснить тот странный разговор, что у нас с ней вышел прошлой ночью. — Мои подопечные… обычно не бывают милыми.
Чуть одержима леденцами-тросточками и абсолютно иррационально одета для сна, конечно, но в ней было что-то подлинное. Настоящее. Она сказала, что она хороший человек, и я…
Я, кажется, поверил ей.
Такого ещё не случалось.
Изабелла выглядит откровенно скучающей:
— И к такому поразительному выводу о её характере ты пришёл после одного разговора?
Я мрачно хмурюсь, часть выдержки уступает место раздражению.
— Раз десять слышал от тебя — «доверься своему чутью».
— У тебя нет чутья, — сухо парирует она. — Ты мёртв.
— В ней есть нечто другое, — настаиваю я. — Почти знакомое. Или она не на своём месте, может. Я не думаю, что её вообще должны были преследовать. Буду признателен, если ты проверишь, не закралась ли ошибка.
Губы Изабеллы образуют прямую линию. Она берёт в руки ещё один стеклянный шар — на этот раз с гаванью и маяком посередине. Лёгким, отточенным движением запястья встряхивает его, и стекло скрывается за белой пеленой. Когда снежинки оседают, маяк уже опоясан мерцающими огнями. Из фонаря внутри на миг вспыхивает сияние, и гаснет.
— Я здесь уже тысячи лет, Чонгук. Я видела каждое прошлое, настоящее и будущее, которое ты только в состоянии вообразить. Видела вещи, которые тебе даже не с чего начать понимать, — она поднимает глаза от шара, тёмный взгляд впервые за всё время кажется по-настоящему серьёзным. Уставшим.
Самое человеческое выражение лица, с каким я её когда-либо видел.
— Ошибок не бывает, — говорит она. — Не здесь. Не в таких делах. У тебя есть подопечная не просто так. Твоя задача — понять, почему.
Сердце, которое мне не нужно, начинает отбивать в груди неровное стаккато. В её словах прячется угроза. Или, как минимум, предупреждение.
— А если не пойму?
Изабелла снова встряхивает шар, и свет внутри резко гаснет.
— Тогда ты столкнёшься с последствиями своей неудачи.