ЗАПУТАННЫЕ

    ЧОНГУК.
Я наблюдал, как Лиса уплетает свою порцию макарон так, будто не ела несколько недель. И я не думаю, что виной тому был лишь её безумно долгий сон. Лицо под глазами казалось осунувшимся, а запястья были тонкими, как у ребенка. Я не знал, то ли муж не следил за тем, чтобы она ела, то ли намеренно запрещал ей. А может, она и сама не хотела.
Честно говоря, я не уверен, что хотел знать правду. Потому что, если бы выяснилось, что её муж имеет к этому хоть какое-то отношение, у меня появился бы лишний повод разорвать этого контролирующего ублюдка на куски.
Но глядя на то, как она жадно поглощает еду, я сомневался, что проблема в ней самой. Она выглядела как человек, которого жизнь слишком часто пропускала через мясорубку. Я ожидал, что она будет кричать, когда проснется в чужом месте, глядя на сына враждующей стороны, но она даже глазом не моргнула.
Словно она уже привыкла к дерьмовым подножкам, которые жизнь продолжает ей подставлять.
   
Утром, когда я проснулся и ушел из её спальни (хотя изначально вообще не планировал там засыпать), я решил разузнать о ней всё, что смогу.
Я знал о её поступлении в Университет Джорджии и о том, что её отец умер, когда ей было всего восемнадцать. О том, что она совсем недолго проработала в «Canella Inc», прежде чем её выдали за Джуда. Я знал поверхностные факты её биографии, но мне хотелось гораздо большего. Я хотел знать, что заставляет её сердце биться, что заставляет её каждое утро вставать и продолжать играть во весь этот фарс.
Я знаю, что должен быть тем самым озлобленным типом с черным сердцем, но осознание того, что она не расстроена своим пребыванием здесь и не рвется домой, буквально выпотрошило меня. Я не понимал, почему мне так не плевать. Моя обязанность — держать её здесь, пока мы не достигнем мирного соглашения на наших условиях, а потом она уйдет домой.
Я пытался заглушить навязчивую мысль, которая предательски шептала, что я должен за неё бороться — потому что она явно выглядела как человек, за которого некому заступиться.
Просто не понимаю, с какой стати это должен быть я? Почему мой мозг решил, что именно я — тот, кто должен её спасти?
Я не знаю, что в ней такого, что затянуло меня так глубоко. Может, тот проблеск борьбы в её мертвых глазах? Та самая искра, что живет и во мне, взывая к ней, как к своей потерянной половине?
   
Я не мог перестать думать о том, что заставило её так опустеть внутри. Она была как солнце в человеческом обличье, которое кто-то запер в темноте. И только сейчас я начал видеть эти лучи. Мне до боли хотелось разрушить все её стены и узнать её настоящую, изнутри и снаружи.
Я всё еще не мог объяснить свою одержимость ею, но и сделать ничего не мог, как бы сильно ни сопротивлялся. Я чувствовал себя абсолютно и безвозвратно увлеченным — тайна личности Лисы оплетала каждую мою мысль, словно разросшийся плющ.
Лиса была дочерью моего врага. У меня не должно быть к ней добрых чувств. Но увидев её вблизи, поговорив с ней, я понял: она втянута в дела, к которым сама не прикоснулась бы и десятиметровым шестом. Готов поспорить, Лиса Манобан — совсем другой человек, нежели Лиса Пейрано.
   
— Хочешь воды? — спросил я, нуждаясь в том, чтобы вырваться из собственных мыслей.
   
Я пытался убедить себя, что забочусь о ней только ради того, чтобы последствия похищения были менее суровыми. Думал, что если она вернется в целости и сохранности и не расскажет мужу никаких ужасов, он, возможно, просто спустит мне это с рук.
Но я знал: в нашем мире такого не бывает. Никому ничего не сходит с рук так просто.
   
— Да, пожалуйста, — ответила она, проглотив очередной кусок. — Со льдом, если можно.
   
— Как пожелаешь, принцесса, — усмехнулся я и пошел к шкафу за стаканом.
   
Она ни капли не стеснялась, в её голосе не было страха. Мы общались так, будто дружили годами, просто болтали ни о чем. Словно мы делали так постоянно. Словно ей было комфортно рядом со мной. От этого в животе скрутило узел тошноты, и аппетит к моим собственным макаронам пропал окончательно.
Я поставил стакан перед ней, и когда она потянулась за ним, наши кончики пальцев соприкоснулись. Меня прошиб разряд тока — такого сильного я еще никогда не чувствовал. Я изо всех сил старался не отдернуть руку и вести себя непринужденно.
Наверное, просто статическое электричество.
   
Лиса жадно пила воду, не подозревая, какой эффект она на меня производит. О том, как она естественно красива. Как её светлые волосы рассыпались по спине, и как её зеленые глаза без усилий меняли оттенки под кухонным светом.
Почему я вообще это замечаю?
У меня было предчувствие, что пока Лиса здесь, я еще долго буду вести внутреннюю войну с самим собой.
Но я должен был напоминать себе: когда всё закончится, она уйдет. И я больше никогда её не увижу.
К черту одержимость или как там это называется.
   
— Так расскажи мне о себе, — сказал я, желая заполнить тишину.
   
— Что именно ты хочешь знать? — спросила она, и в моей голове промелькнули миллионы вопросов.
Но мне нужно было использовать её готовность к диалогу в своих интересах и вспомнить, зачем она здесь.
   
— Расскажи о своем муже, — произнес я как можно мягче, надеясь, что она скажет хоть что-то полезное, что я смогу использовать против него.
Но эффект оказался противоположным. Я буквально увидел, как она замкнулась, даже не произнеся ни слова.
— Забудь, — отрезал я, развернулся на пятках и вышел прочь, не проронив больше ни слова.
   
Нет смысла узнавать её или сближаться, когда мы даже не разойдемся друзьями.
Да и вообще ни на каких хороших условиях.
   
    ***
Финн:
Будь у Маттиаса через десять минут.
   
Мне хотелось швырнуть телефон в стену и разнести его на миллион осколков. Я был сыт по горло распоряжениями отца и тем, что мои братья беспрекословно их выполняли. От лояльности Финна меня просто тошнило. Как кто-то мог добровольно следовать за человеком, настолько монструозным до мозга костей — этого я не понимал.
   
Но это не помешало мне прыгнуть в машину и сделать ровно то, что просил брат. Всю дорогу до дома отца я кипел от злости, прокручивая в голове невозможные сценарии побега из этой жизни, но ни один не казался правдоподобным. Из мафии просто так не уходят. Отец никогда не позволит мне добровольно оставить бизнес, так что даже пытаться было бессмысленно.
Пока я ехал, пришло еще одно сообщение, на этот раз с неизвестного номера. Я не смог сдержать смех, когда бортовой компьютер машины зачитал его вслух:
НЕИЗВЕСТНЫЙ:
Где, твою мать, моя жена?
   
Я поступил как любой вменяемый человек: удалил сообщение, не удостоив это жалкое подобие мужчины ответом. Надеюсь, он увидел, что отчет о прочтении включен, и подавился собственной яростью.
Как обычно, я приехал последним на это внезапное собрание — судя по количеству машин на подъездной дорожке.
   
— Спасибо, что почтил нас своим присутствием, — подколол Финн, когда я вошел. Я ничего не ответил, просто показал ему средний палец — этого сообщения было вполне достаточно.
   
— Не моя вина, что ты сообщил мне об этом в последнюю минуту, — пробормотал я, наливая себе бренди и занимая место за столом. Никогда не знаешь, чего ждать от этих встреч, так что я предпочитал перестраховаться и добавить алкоголя в кровь. Крепкий напиток делал хорошие новости еще лучше, а плохие — не такими болезненными.
   
— Я собрал вас всех здесь сегодня, чтобы обсудить последствия нашего маленького решения забрать принцессу мафии из её замка, — начал отец, сцепив пальцы и положив руки на стол перед собой.
   
Ванесса, жена Сойера, и моя мать сидели на диване — они слушали, но в разговор не вмешивались.
   
— Какие еще последствия? — устало спросил я.
   
Прошло почти две недели с тех пор, как я привез Лису в свой дом, и я не ожидал, что Лила и Джуд начнут действовать так быстро. Я знал: дело не в том, что она им дорога, а в том, что она символизирует.
Деньги.
   
— Несколько людей Винсента Пейрано были замечены возле одного из наших складов, а на следующую ночь его подожгли, — пояснил Маттиас. — Я бы сказал, это недвусмысленный намек на то, что они не в восторге от потери своих инвестиций и переходят к ударам ниже пояса в этой войне за территорию.
   
— И какой план? Вернуть её прямо сейчас? — спросил Мав. Я даже удивился, что он вообще вникает в суть дела.
   
— Нет, идиот, — практически выплюнул Маттиас. — Мы не сдаемся при первой же кочке на дороге. Этого они от нас и ждут, а я отказываюсь играть по их правилам. Мне нужна эта земля, а этой бедной девочке пока лучше побыть подальше от них, пока всё это не закончится.
   
Услышать от отца слова сочувствия в адрес Лисы было шоком. Я вытаращил глаза на братьев и увидел, что они удивлены не меньше моего. Краем глаза я даже заметил, как мама проявила особый интерес к разговору.
   
Что в этой Лисе такого, что заставляет наши сердца оттаивать, и как мне, черт возьми, это прекратить?
   
***
Прошло уже несколько недель с того нашего позднего ужина. С тех пор она не выходила из своей комнаты, даже чтобы поесть. Она даже не прикасалась к подносам, которые ей оставляли у двери. Я не понимал до конца, почему она так себя ведет, но не считал нужным расспрашивать. По всем важным критериям она была пленницей, и я сам удивился тому, как открыто она вела себя со мной в ту первую ночь. Возможно, она просто слишком устала, и это взяло над ней верх.
Теперь же, отоспавшись и поев, она, должно быть, пришла в себя и осознала, в какой глубокой заднице оказалась. Она застряла между молотом и наковальней. С одной стороны — муж-придурок, который любит распускать руки, а с другой — сын мафиозного короля, которому у неё нет ни единой причины доверять. Наверное, она думает, что я тоже рано или поздно пущу в ход кулаки — просто из-за того, кто я такой и к какой семье принадлежу.
   
Но сегодня у меня был план, как помочь ей почувствовать себя уютнее и заставить её перестать вечно прятаться в четырех стенах. У меня была тайная и глубокая страсть к книгам. Я собирал свою коллекцию годами и теперь хотел разделить её с Лисой. Я хотел доверить ей частичку своей души в обмен на её доверие — чтобы она поняла: пока она здесь, с её головы не упадет ни один волос.
У меня было предчувствие, что ей это понравится.
   
Я поднялся наверх с тарелкой куриной грудки, пюре и зеленой фасоли. Всё это приготовил мой верный повар Муро, который работал на нашу семью много лет.
Я шел по лестнице твердым шагом, стараясь не уронить тарелку. Удерживая её одной рукой, другой я осторожно постучал в дверь.
   
— Лиса? — позвал я, стараясь говорить ровно.
   
Я надеялся, что она ответит, а не продолжит этот бойкот.
К моему удивлению, я услышал, как в замке медленно повернулся ключ. Она приоткрыла дверь лишь на узкую щелочку, так что я видел только малую часть её лица. Темные круги под глазами никуда не делись, а щеки всё еще казались впалыми. Может, она и стала больше спать, но без еды ей лучше не станет.
   
— Я принес тебе поесть. И еще я хотел тебе кое-что показать, — сказал я, сохраняя нейтральный тон.
   
Я не хотел, чтобы она недооценивала монстра, живущего под моей кожей. Если я когда-нибудь выпущу его на волю и окончательно потеряю себя, пути назад уже не будет.
Именно поэтому я так отчаянно хотел вырваться из этой жизни. Мне нужно было уйти, чтобы сохранить те крохи рассудка, что у меня остались.
   
Не говоря ни слова, Лиса распахнула дверь шире, выхватила тарелку быстрее, чем я успел сообразить, и с грохотом захлопнула дверь перед моим носом.
   
— Знал, что ты не сможешь долго голодать, — пробормотал я, развернулся на пятках, дошел до лестницы и уселся прямо на верхнюю ступеньку.
   
Я знал: когда она будет готова, она выйдет. То, что она начала есть — это уже маленький шаг в правильном направлении.
И того факта, что мы вообще движемся в правильном направлении, мне было вполне достаточно.