ЗАПУТАННЫЕ

    ЧОНГУК.
— Что ты, мать твою, можешь сказать в свое оправдание?
   
С Маттиасом Чоном шутки плохи, и всё же один из папиных шестерок умудрился вывести его из себя. Так обычно и бывает, когда срываешь сделку моего отца, из-за чего он теряет деньги и уважение. Любой, кто знал моего отца, понимал: второго шанса не будет. Он в них не верил. Стоило один раз перейти ему дорогу, и солнечного света ты больше не видел. Именно это сделало его одним из самых крупных и влиятельных криминальных авторитетов в Бостоне. Был лишь один человек, способный с ним соперничать, но отец не собирался долго терпеть такое положение дел.
   
Шесть футов роста, чисто выбритая голова и акцент — мой отец умел нагнать страху даже на самых крепких парней. Уж нас-то с братьями он пугал до усрачки каждый раз, когда мы влипали в неприятности в детстве. Даже сейчас, когда я перерос его на два дюйма, он всё равно меня подавлял.
   
Раньше мы шутили, что отец — это такой огромный плюшевый мишка, строгий только по делу. Но с тех пор, как несколько лет назад нашу младшую сестру убили (ей было всего двенадцать), он приберегал свою мягкую сторону исключительно для матери. Когда не стало Эйвы, он потерял лучшие части своей души.
Честно говоря, мне кажется, мы все тогда немного умерли. Помимо матери, сестра была единственным лучиком света в нашей беспросветно темной жизни.
   
— Ну? — взревел Маттиас.
   
Его терпение по отношению к человеку, стоящему на коленях, было на исходе. Мой старший брат Финн уже начал приводить приговор в исполнение — судя по разбитой губе и заплывшему глазу бедолаги. Финн унаследовал отцовский темперамент, это уж точно. И он не боялся его демонстрировать.
   
Мужчина сплюнул кровь и, наконец, заговорил, глядя отцу прямо в глаза:
— Мне жаль, сэр.
   
Ошибка, тупой ты сукин сын. Никогда не признавай вину.
   
— К твоему несчастью, у меня нет времени на твои «жаль», — произнес Маттиас, выхватил пистолет из кобуры на бедре и выстрелил парню в упор.
   
Мозги разлетелись по полу гостиной, которую мы превратили в место для деловых встреч. Внутри я вздрогнул, но лицо осталось непроницаемым. Не впервой видеть, как жизнь угасает у меня на глазах. Смерть не была для меня чужой, как не в новинку было и самому приносить её на чей-то порог.
У Чонов всё просто: либо ты убиваешь, либо убивают тебя. Не трать ни секунды на раздумья. Это вдалбливали мне в голову с самого рождения. Другой жизни я не знал.
   
— Уберите эту падаль, — бросил отец, лениво махнув рукой стоящим в комнате людям. — И пусть это будет уроком.
   
Я провел ладонью по лицу и подошел к столу в углу, где стоял наш лучший бурбон. Плеснув себе на два пальца, я поднес стакан к губам и повернулся к отцу. Алкоголь больше даже не обжигал горло. Бурбон тек по моим венам вместо крови.
   
— Где ты был сегодня, Чонгук? — спросил Маверик, мой младший брат.
   
— На Ист-Сайде со Смитом, закрывал сделку. Тебе-то что? — прорычал я. Маверик, может, и младше, но вечно воображает себя моим боссом.
   
— Он должен был быть с тобой, — сказал он, указывая на кровавое пятно на полу — всё, что осталось от человека, чье имя я даже не потрудился запомнить.
   
Я знал по именам лишь немногих из них, и то лишь потому, что они каким-то чудом умудрялись продержаться у нас долго. Не сдохнуть от руки моего отца или на сорвавшейся сделке в нашем мире — это отдельный вид искусства. Опасный бизнес, этот криминальный мир. Отупляющий бизнес.
   
Я пожал плечами:
— Не моя вина.
   
— Ну и придурок же ты, — проворчал Маверик, думая, что раз он повернулся ко мне спиной, я его не слышу.
   
Он стал занозой в моей заднице с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать и отец решил, что пора вводить его в курс дела. Прошло восемь лет, он почти закончил колледж, а до сих пор ведет себя как чертов ребенок.
   
— Завалил бы ты свой умный рот, пока я сам его тебе не завалил, — огрызнулся я, указывая на него стаканом.
   
— О, неужели? — ответил он, резко разворачиваясь и направляясь ко мне через всю комнату.
   
— Мальчики, — произнес отец со смертельным спокойствием.
   
Мы с Мавериком тут же выпрямились, зная, что второй раз он просить так вежливо не будет. Даже если мы его сыновья, вторых шансов нам тоже не положено. Я сверкнул глазами на Маверика, давая понять, что лучше заткнуться. Впервые в жизни он действительно послушался и плюхнулся на один из кожаных диванов.
Надо отметить этот день в календаре.
Финн посмотрел на нас с ухмылкой, будто он только и ждал этой перепалки, и она его ничуть не удивила. Он был старшим и привык находить повод для смеха в наших препирательствах.
Но если с нами и нашей чушью он еще справлялся, то во всем остальном он был совершенно невменяем. Его эмоции швыряло из стороны в сторону, он мог взорваться в любой момент. Темперамент у него был отцовский, но вот как он пускал его в ход — это совсем другая история. Он не знал, когда нужно нажать на тормоза, а когда выжать газ до упора. Он был «неуправляемым снарядом», что делало его опасным наследником трона Чон.
Он был слишком мягким там, где нужна была твердая рука, и слишком жестоким там, где стоило бы отступить. Для Финна больше не существовало «серой зоны» или золотой середины.
   
Устав от выходок брата и насилия отца, я допил бурбон, поставил пустой стакан на стол и вышел через двойные двери к своей машине, ни разу не оглянувшись.

Дорога домой проходит в тишине, и не успеваю я опомниться, как уже подъезжаю к воротам своего дома. Киваю охраннику, когда он пропускает меня, и заезжаю в гараж. Мой особняк был скромным по сравнению с отцовским, но всё равно это был большой дом. Я вошел через боковую дверь из гаража в темную пустоту.
Так много места. Так много пустоты.
   
Моя мать, Елизавета Чон, уже много лет пилила меня, чтобы я наконец остепенился и наполнил дом внуками. Мой младший брат Сойер был единственным из нас, кто уже женат, так что ему лекции о браке больше не читали. Зато ему читали лекции о детях. Мать до смерти хотела, чтобы кто-то из нас начал размножаться.
Я, как и мои братья, прекрасно знал: если мы сами не поторопимся с женитьбой, она сделает это за нас.
   
Я поднимался по лестнице, на ходу ослабляя галстук; шаги эхом отдавались в пустом доме. Сегодняшний день был не таким уж длинным, но я всё равно чувствовал изнеможение до самых костей.
   
Я устал от этой жизни, которую отец выстроил для нас. Я устал от преступлений и крови на моих руках. Конечно, деньги — это круто. Количество женщин, умоляющих меня трахнуть их, тоже не было минусом — если только ты не такой, как я, и уже не пресытился этим по горло.
Пресытился смертью.
Пресытился деньгами.
Пресытился тем, что кто-то принимает решения за меня и следит за каждым моим шагом.
Мне осточертело постоянно оглядываться — вдруг какой-нибудь ублюдок решит, что он достаточно смел, чтобы убить меня в отместку моему отцу. Даже представить не могу, какую паранойю должен испытывать Финн, будучи наследником криминального трона и всё такое.
   
Я сбросил одежду и зашел в дымящийся душ, позволяя струям воды обжигать кожу, заставляя меня хоть что-то почувствовать.
Прошло так много времени с тех пор, как я ощущал что-то, кроме гнева, что я уже не был уверен, осталось ли во мне вообще что-то другое. Меня превратили в злобную машину для убийства, которая наконец-то начала давать сбои от усталости. Я хотел узнать, что еще есть в этом мире, пока у меня не отобрали саму возможность это узнать.
Я занимался этим тринадцать лет. С той самой ночи моего пятнадцатилетия, когда отец решил, что мне пора стать мужчиной, вложив Глок в мою руку и заставив спустить курок, целясь в человека, которого я даже не знал и который, очевидно, чем-то ему насолил.
Это был первый и последний раз, когда я плакал в подушку перед сном, понимая, что ни за что не смогу сделать это снова. Но мне не потребовалось много времени, чтобы осознать: придется. Мне пришлось запереть внутри всё, что я когда-либо чувствовал, если я хотел выжить в той жизни, которую строили для меня без моего разрешения.
   
Мне пришлось щелкнуть выключателем, отсекая эти паршивые эмоции, которые грозили просочиться наружу.
Я вышел из душа, с кожей, основательно ошпаренной жаром, и обернул полотенце вокруг талии. На столе завибрировал телефон, и я подошел посмотреть, кто решил написать мне почти в полночь.
   
Сойер:
Ты нужен снова Маттиасу.
   
Да вы издеваетесь.
Я готов был кого-нибудь придушить. Меня так взбесило, что я не могу прямо сейчас завалиться в кровать с книгой. Это стало моим ночным ритуалом, помогающим унять голоса, бушующие в голове, и даже тогда иногда они орали слишком громко, чтобы дать мне нормально отдохнуть.
   
То, что я был тренированным убийцей, вовсе не означало, что я не могу получить удовольствие от хорошего романа. Но я бы никогда не признался в этом братьям. Они бы изводили меня насмешками вечно — еще больше, чем в детстве.
У каждого из нас были свои таланты; просто мои братья считали мои склонности слабостью. Отец тоже не боялся показывать, как он недоволен моими хобби.
   
— Убери эту бабскую херню. Криминальными лордами не становятся, читая сказки, — сказал он мне однажды.
   
Как будто все книги — это сказки. Как будто он сам никогда в жизни не открывал книг и забыл, что именно он приучил меня к чтению.
Вот что пугало меня больше всего. Видеть, как эта жизнь изменила моего отца, и знать: если я позволю, если я впущу эту тьму внутрь, она уничтожит любой крошечный осколок света, который во мне еще остался. Каким бы мизерным он ни был.
   
    ***
    Натянув спортивки и футболку — я наотрез отказался снова влезать в костюм ради порции очередного дерьма, которое меня ждало, — я отправился обратно к отцу. Я всерьез подумывал притвориться, что не видел сообщения Сойера, но мы все были на побегушках у старика, и такая выходка обернулась бы для меня лишь лишней зуботычиной.
   
Двадцать восемь лет, а отец всё еще меня «воспитывает».
Еще одна причина, по которой я отчаянно надеялся найти хоть какой-то выход из мира, в котором вырос. Может, если бы я не был у него под каблуком, он снова начал бы видеть во мне сына. Может, наши отношения могли бы состоять из чего-то большего, чем просто деньги, кровь и смерть.
   
— Что там такого срочного, что нам пришлось вернуться так скоро? — спросил я, входя по-хозяйски, будто мне на всё плевать. Недосып сделал меня храбрым. И тупым.
   
— Придержи свой гонор, парень, пока я сам его не приструнил, — произнес отец спокойным тоном.
   
Но я не был настолько наивным, чтобы купиться на это спокойствие и не заметить угрозу, сквозившую в его словах. Я сел между братьями и приготовился слушать.
Отец обвел взглядом нас и тех немногих людей, что остались в зале заседаний, прежде чем продолжить.
   
— Я вернул вас всех, потому что мне сообщили об одной… ситуации, — начал он, и на его губах заиграла ухмылка.
Это меня удивило. Моего отца мало что забавляло, так что я понял: новости будут паршивыми. — Людей Лилы Манобан заметили там, где им быть не положено. Это проблема не новая, но на этот раз они сунулись на нашу территорию у гавани. Хорошее место — а значит, хороший бизнес и хорошие деньги. То, что должно принадлежать нам, Манобан сочла своим, прикрываясь близостью территории Винсента Пейрано и тем фактом, что её дочь замужем за его сыном.
   
Он замолчал, сложил руки перед собой и издал мрачный смешок.
   
— Любой, у кого есть хоть одна извилина, знает, что земля в порту — наша. Но мы также знаем, что Лила теряет рассудок, когда дело касается денег и влияния. Поэтому завтра вечером мы встречаемся с Манобан и Пейрано на нейтральной территории, по их просьбе, чтобы посмотреть, сможем ли мы прийти к мирному соглашению.
   
Он снова посмотрел на каждого из нас тяжелым, пронизывающим взглядом.
   
— Но предупреждаю: вы все уже знаете, что Чон не сдаются без боя. И мы не из тех, кто мирно отдает то, что принадлежит нам.
Если эта встреча должна была пройти на нейтральной территории, а не у нас, значит, мы отправляемся прямиком в логово гадюки, именующей себя Лилой Манобан.
   
Я пристально посмотрел на отца. Посмотрел по-настоящему, пытаясь увидеть, осталось ли внутри него хоть что-то от того человека, которым я когда-то восхищался. Но на меня смотрели лишь пустые глаза. Ни следа той мягкости, по которой я так скучал.
   
В этот момент я поклялся себе, что дело с Манобан станет для меня последним. После этого я умываю руки и завязываю со всем этим дерьмом. Я отказался гасить ту крошечную искру, что еще теплилась внутри и не давала мне окончательно перестать быть человеком.